В самом общем виде я попытаюсь рассмотреть феномен фотографии и его «властность» в современной культуре. Фотография, в силу своей массовой распространённости и обычности, скрывает своё влияние на современного человека, а между тем, оно, это влияние, очень существенно...
      В тридцать первом году, тогда же, когда Вальтер Беньямин публикует «Краткую историю фотографии», Осип Мандельштам пишет:

     «Не разбирайся, щёлкай милый кодак,
      Покуда глаз  хрусталик кравчей птицы,
      А не стекляшка!
      Больше светотени 
      Ещё, ещё! Сетчатка голодна!»

            В тех же отрывках «Уничтоженных стихов» читаем:

      «В год тридцать первый от рожденья века
      Я возвратился, нет  читай: насильно
      Был возвращён в буддийскую Москву».

            И опять в этом же тридцать первом поэт вновь подчеркивает:

      «Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой
      На молоко с буддийской синевой».

      И вновь:

      «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…»

      Связка «фотография (щёлкай милый кодак),  буддийское лето, буддийская Москва» указывает нам на то, что Мандельштам не может вынести ужаса той настоящей и подлинной реальности, которая господствовала в то время в Москве. Это была реальность массовых репрессий, ночных телефонных звонков, нищеты, «века-волкодава», «хрипа», «неправды», всего того, что тоталитарная власть предлагала поэту в качестве материала для стихов и, что самое важное  в качестве реальности его личной жизни.

      «Уж я люблю московские законы,
      Уж не скучаю по воде Арзни.
      В Москве черёмухи да телефоны,  
      И казнями там знамениты дни».

      Для того, чтобы выжить в той реальности ночных звонков и казней, поэту необходимо представить ее,  эту реальность, в виде иллюзии. Иначе невозможно, буквально воспринимать реальность тридцать первого года нельзя, а вот по-буддистки, отстраненно, в виде набора множества фотоснимков, при том улыбаясь, так, пожалуй, и можно. Более того — Мандельштам наделяет человеческий глаз инстинктом фотографирования: «Ещё, ещё, сетчатка голодна!» Как будто увидеть одного раза недостаточно. Поэт, с одной стороны, убеждает самого себя в том, что он не боится окружающего мира и готов смотреть на него прямо и пристально («Держу пари, что я ещё не умер…»), а с другой стороны — фотоснимок поможет в будущем восстановить реальность тоталитарного кошмара.
      Философски этот «инстинкт фотографирования» опишет позднее Ролан Барт. Действительно, современный человек всякое событие своей жизни стремится сопроводить видео- и фотосъемкой: свадьбу, отпуск на море, юбилей, день рождения, встречу старых друзей, поездку за город, и так далее. Как будто фотография придает событию действительную, окончательную объективность и юридически удостоверяет будущих ее зрителей в том, что это в действительности происходило.  
      В мире мелких происшествий, обыденного потока каждодневной рутины (сансары), фотография путем копии, через дублирование и тиражирование изображений придает прошлому статус высшей объективности. Повторюсь: эта объективность породила новый, культурный, «фотографический инстинкт». И современная культура от этого инстинкта, «голода сетчатки» обойтись уже не может.
      Говорить сегодня о виртуализации современного мира значит повторять уже многократно сказанное. Между тем, именно фотография сделала на этом пути принципиальный шаг. «Фотография стоит у истоков дереализации мира, пределы которой пока не определились (если это вообще возможно)».
      Теоретик фотографии Сьюзен Зонтаг конкретно указывает на зависимость общества потребления от возможности тиражирования в нем громадного потока фотокарточек: «Производство фотографий воспроизводит господствующую идеологию. Социальное изменение подменяется изменением изображений. Сужение свободы политического выбора до свободы экономического потребления нуждается в неограниченном производстве и потреблении фотоснимков». Выводы из подобного рода глобальных заявлений достаточно прозрачны и целиком мною разделяются.
      Власть фотографического изображения, которое присутствует в рекламе, официальных документах, паспортах, удостоверениях, газетах, юридических процедурах, массовой глянцевой продукции, семейных фотоальбомах, музейных хрониках  уничтожает время, уничтожает миф, способность вообразить прошлое (О ужас: существуют фотографии Шопенгауэра и Шеллинга!) Невозможно представить, чтобы случилось, если бы обнаружилась фотография Сократа, — и это при том, что существует масса описаний сократовского лица в мельчайших подробностях. 
      Однако, неужели власть фотографии ограничивается только тем негативным, что было перечислено и упомянуто выше и что можно описывать до бесконечного, впадая в раж разоблачения? Думается, что не так.
      У Барта мы находим очень, на мой взгляд, существенную мысль о том, что фотография возвращает «культуре смерть». Смерть, «ушедшая» из религии, архаики, ритуала настигает современного человека через фотографию. Близкий человек ушёл, умер, ребенок повзрослел, событие осталось в прошлом, умерло, а вот факт его объективной достоверности  фотоснимок  остался. Мы видим то, чего нет. Мертвое, как живое и живое (смеющееся лицо), как мертвое (зная, что такого лица мы не увидим никогда).
      Такая двойственность фотографии близка тому, как Августин понимал время, исходя сугубо из настоящего: настоящее прошлого, настоящее настоящего и настоящее будущего. Конечно, мгновение Вечности, которое Августин подразумевал, далеко от того мгновения, которое запечатлевает фотография, но маленький «кусочек» Вечного фотоснимок все-таки захватывает. Хотя бы тем, что повторяет: этого ты больше никогда не увидишь!
      И вот это «никогда», это единожды пойманное мгновение, эта умершая реальность, пусть тихо, без катарсиса (М. Рыклин), без пафоса, — напоминают человеку о смерти, бренности, суетности, о том, что есть вещи, исправить которые уже невозможно, что есть нечто, что выше человека и до сих пор ему неподвластно.