Сергей Переслегин

Русский Мир и Латвия:
проблемы участия в европейском проекте

«Не спеши, глашатай, не труби сбора,
Погоди – недолго терпеть:
Нет, еще не завтра, но уже скоро
Риму предстоит умереть (…)
Ветер поднимается, звезда меркнет,
Цезарь спит и стонет во сне…
Скоро станет ясно, кто кого свергнет,
И кого убьют на войне».
М. Щербаков

I. Европейский когнитивный проект

      Что такое ЕС?
      Самуэль Хантингтон, популярный американский публицист и геополитик, проводит по восточной границе Польши рубеж между европейской и «слявянско-православной» цивилизациями. В этом есть определенный резон, хотя возникает ехидный вопрос: «какой границы и которой Польши?». Не случайно Польша то расширялась до космических масштабов, включая в себя и Литву, и Смоленск и, едва ли, не Москву, то прекращала свое существование в очередном разделе. Просто в США, где велико значение польской диаспоры, не принято писать и говорить, что не Россия, а именно Польша является типичным «разделенным государством», ибо находится на геополитической «пустоши».
      Восточным рубежом Европы исторически была не Висла, а Одер. Славянская же культура формировалась к востоку от линии Западная Двина – Днепр. И Европа, и Россия стремились закрепить пустоши за собой, что обусловило непрерывные военные конфликты и перманентную политическую нестабильность на всей оспариваемой территории. Восточная Пруссия, Польша, Галиция, Молдавия и Валахия, – не субъекты, но объекты международной политики: пространство хантингтоновского столкновения цивилизаций. Величие Польши в том и состоит, что, развиваясь в поле центробежных политических сил, она сумела не только создать и пронести сквозь века собственную государственность, но и построить самостоятельную культуру – не  чисто западную, и не  чисто восточную.
      Сегодня Россия, проигравшая Третью Мировую (холодную) войну оттеснена даже не к днепровскому рубежу, а далеко за него, а Европейский Союз строит планы очередного расширения на восток, предполагая, очевидно, что современная геополитическая конъюнктура сохранится надолго…
       Сегодня ЕС — это 373 миллиона человек (США — 268 миллионов, Россия — 110 миллионов) и 9,2 триллионов долларов совокупного ВВП. По этому показателю Евросоюз несколько уступает США с их 9,9 триллионами, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).
      А началось все в 1942 году планом Маршалла, устанавливающим послевоенное устройство Европы, и продолжилось в 1946 году фултоновской речью У.Черчилля и созданием «Франко-Германского общества угля и стали». 
      Дальнейшая хронология создания Европейского Союза выглядит следующим образом:
      1951 г. Парижский договор. Вступление Италии и стран Бенилюкса в «Общество угля и стали».
      1957 г. Создано «Европейское сообщество по ядерной энергетике». (Римский договор).
      1958 г. Создание прообраза «Общего рынка» (Франция, Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург).
      1967 г. Слияние исполнительных органов «Общества угля и стали», «Европейского сообщества по ядерной энергетике» и «Европейского экономического сообщества».
      1973 г. «Энергетический кризис». ЕС обретает свою базисную идеологию: ей становится экологический дискурс, заданный работами «Римского Клуба».
      1973 г. Вступление в «Общий рынок» Великобритании, Ирландии, Дании. Решающее событие в деле европейской интеграции: Правительство Ее Величества, не найдя адекватного ответа на топливный кризис и стагнацию экономики, соглашается пройти унизительную процедуру вступления в будущий Евросоюз «на общих основаниях».
      1975 г. Хельсинские соглашения. Договор о нерушимости границ в Европе.
      1981 г. Вступление Греции в процесс европейской интеграции.
      1985 г. 14 июня. Подписание Шенгенских соглашений. Проектирование единого визового пространства ЕС.
      1986 г. Вступление в ЕС Португалии и Испании.
      1990 г. Вступление в ЕС Восточной Германии (с нарушением ряда норм, принятых в сообществе).
      1990 г., 19 июня, Принята Шенгенская конвенция как развитие Шенгенских соглашений
      1991 г. Беловежские соглашения. Распад СССР. Окончание «Холодной» войны.
      1992 г. Подписаны Маахстритские соглашения, определившие рамки создания единой валюты ЕС.
      1995 г. К организации присоединились Австрия, Швеция и Финляндия. Возник «Комитет шестнадцати».
      1995 г. 26 марта. Начало работы Шенгенских соглашений (для семи стран ЕС).
      1997г. Амстердамский договор, расширение сферы политического и экономического сотрудничества в Европе.
      1999 г. Вводится в обращение безналичный Евро.
      2002 г. Появление наличного Евро
      2004 г. Самое масштабное расширение содружества: добавились Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения.
2008 г. Что ознаменует он?
      Современный Европейский Союз не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это, скорее, сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств,  определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.
      ЕС можно представить себе как «предельный случай» правового государства: правовая система, полностью определяющая и экономику, и политику, и культуру определенной территории. В известной мере ЕС – это результат злоупотребления юридическими нормами в государственном строительстве (подобно тому как СССР был результатом злоупотребления законами политэкономии), своеобразная «экземплификация самоуправляемой прокрустики» (по Ст. Лему).
Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.

      Три стратегии – три разных Союза
      Для Европейского Союза как нельзя лучше подходит слово «проект». Во-первых, его развитие еще не завершено – ни «вширь», присоединением новых территорий, ни «вглубь», увеличением степени интеграции земель, уже охваченных европейским объединением. Во-вторых, создание ЕС было от начала до конца искусственным, управляемым, целенаправленным процессом, причем цель Проектанта многократно менялась.
      Следует говорить о трех совершенно разных замыслах, смешанных в сегодняшнем Европейском Союзе:
      Первый «Европейский Союз» имеет геополитический и индустриальный характер. Его субъектом является Германия, а сам проект может быть охарактеризован как «Четвертый Рейх». Речь идет о реализации идеи военно-экономического объединения Европы против того или иного сильного противника.
      Исторически, первым шагом на пути создания такой Объединенный Европы был наполеоновский «Декрет о континентальной блокаде». В качестве «внеевропейского врага» рассматривалась Британская Империя. Реализация проекта привела к острому экономическому кризису, неудачной войне с Россией и распаду бонапартистской Империи на национальные государства.
      Германский проект Единой Европы, принадлежащий кайзеру Вильгельму II, был уничтожен Первой Мировой войной. Эфемерными оказались успехи гитлеровской Германии (созданная в 1940 – 1941 гг. Империя стала ядром макрорегионального Союза, соответствующего по уровню интеграции Европе Наполеона).
      Новый германский проект направлен, несомненно, против США (и в некотором смысле против России). Этот проект выглядит более совершенным и завершенным созданием, нежели предыдущие, но он столь же уязвим политически, экономически и психологически.
      Вторая стратегия восходит к Римской Империи (первому и наиболее успешному опыту европейской интеграции). Ее создателем, по-видимому, является Ватикан в лице папы Иоанна Павла XXIII, одного из наиболее ярких и интересных политиков в долгой истории Римской Католической Церкви.
      РКЦ всегда рассматривала европейскую интеграцию как этно-конфессиональное объединение христианской Европы, направленное сначала против «язычников», позднее против «мусульман», и далее – против коммунистов. В этой связи «ватиканская составляющая» современного Евросоюза представляет собой, скорее, трансдендентальный, нежели индустриальный проект.     К несчастью для Иоанна Павла XXIII, процесс утраты христианской идентичности европейцами зашел достаточно далеко, вследствие чего современный ЕС не приобрел конфессиональной «окраски» (и вообще какого-либо трансцендентного начала) даже в условиях активного проникновения в Европу исламской культуры.
      Третий проект, вошедший составным звеном в европейскую интеграцию, является постиндустриальным (когнитивным). Источником этой проектной составляющей служат кельтские народы и, прежде всего, ирландцы. Ирландия очень недолгий срок существует, как независимое государство. Население страны во все времена оставалось немногочисленным,  причинами тому были периодически повторяющиеся «голодные годы» и массированный миграционный отток. Тем не менее, Ирландия создала великолепную культуру – песенную, поэтическую, и уже в XX столетии явила миру прозу Д.Джойса. В эпоху независимости креативный потенциал Ирландской Республики, однако, резко упал, что вызвало тревогу национальной элиты и привело к созданию «ирландской инновационной модели», в рамках которой Ирландия превратилась в оффшор для всякого рода творческой деятельности. По сей день в Ирландии не взимаются налоги с продуктов творческого труда.
      Ирландская инновационная модель способствовала быстрому росту современных форм производства, прежде всего, AT-технологий. Инсталляция этой системы привела к быстрому росту ирландской экономики и повышению уровня жизни в стране.
       Ирландское (постиндустриальное) экономическое чудо послужило прообразом реконструкции экономики восточной Германии. Хотя распространить этот опыт целиком на всю территорию бывшей ГДР не удалось, элементы «творческого оффшора» отчетливо просматриваются в Берлине, на глазах становящегося «мировым городом».
      Три компонента европейской интеграции направлены в разные стороны и строят разное Будущее. Чтобы уравновесить их в единой политической конструкции, нужна «точка сборки», и адепты ЕС нашли ее в идее «правового государства». Выше уже говорилось, что Евросоюз представляет собой своеобразное «злоупотребление правом» в экономическом, политическом и культурном конструировании.
      Современное гражданское право, однако, вовсе не похоже на так называемые «фрактальные протоколы» гедонистического и творческого будущего: оно предельно не когнитивно. Оно даже не индустриально. Единственная область, в которой оно безупречно работает, есть та, ради которой его в свое время и создавали: область феодальных прав и привилегий, и, прежде всего, обращение собственности на землю. Юридические формулы своей чеканной архаикой напоминают судейские парики, и не случайно интеллектуальную собственность они рассматривают как несколько своеобразное, но вполне узнаваемое «ленное право».
      Поскольку право представляет собой фундамент всех европейских политических институтов, деятели Евросоюза вынуждены любой ценой превращать свое детище в «правовое государство», где любая деятельность совершается, прежде всего, в юридическом пространстве и допускает однозначную юридическую оценку.
      Ирония судьбы! Элитам США пришлось изобрести политкорректность, чтобы «взрослая жизнь» отвечала тем представлениям о ней, которые создаются в школе. В известном смысле, американцы трудолюбиво выстроили на своем континенте «школьную утопию». А европейцам придется завести у себя ту же политкорректность и тот же харрисмент, чтобы постиндустриальная реальность пришла в соответствие со средневековой юридической практикой. 
      Право, как точка сборки политического проекта, имеет еще и тот недостаток, что сводит все личные и общественные связи к измеримым, а все социальные процессы – к аналитическим. В любой фазе развития такая редукция может рассматриваться лишь как грубое приближение. По мере приближения к постиндустриальному барьеру неизмеримые компоненты играют все большее значение, доля неаналитических процессов (в том числе, в экономике) нарастает. В этой связи сшивающие правовые институты ЕС вынуждены вводить все более и более глубокое регулирование как экономических, так и общественных отношений. При этом, во-первых, падает эффективность экономики, во-вторых, стремительно нарастает стандартизация всех сторон жизни, а в-третьих, каналы управления переполняются информацией. Можно с уверенностью сказать, что информационный автокатализ, предсказываемый для всех управленческих систем, находящихся в окрестностях постиндустриального барьера, будет носить для ЕС характер прогрессирующего производства правовых норм, институтов, стандартов.
      По мере нарастания глубины правового регулирования всех сторон жизни уровень «доступной личной свободы» будет соответственно уменьшаться. На какое-то время социальная реклама сможет воспрепятствовать осознанию этого обстоятельства массами, но рано или поздно произойдет информационный прорыв, после чего западное общество начнет быстро политизироваться. Предвестниками такого развития событий являются недавние беспорядки во Франции.
       Второй «опорной колонной» конкурирующих европейских проектов является экологическое мышление: воспроизводство существующих социальных институтов через воспроизводство природной среды. Сегодня экологические императивы тесно сцеплены в ЕС с правовыми, образуя культурную оболочку, от которой европейские элиты не могут отказаться, не  вызвав серьезных потрясений.
Экологические требования добавляют нагрузку на европейскую экономику.
      Эта нагрузка и так является значительной вследствие:

• прогрессирующего старения населения;           
• высокой нормы социального и пенсионного обеспечения в ЕС;
• бюрократической «зарегулированности» экономики Сообщества;
• непроизводительных расходов на «выравнивание» жизненного уровня в различных историко-географических регионах ЕС;
• энергозависимости ЕС в отношении углеводородов, ядерного топлива, генерирующих мощностей.

      За устойчивость экономики ЕС по отношению к этим неблагоприятным факторам отвечают четыре основных механизма:
      Ядром Союза являются страны с (постиндустриальной) экономикой. Для таких стран характерно сочетание развитого индустриального производства и высокоэффективного инновационного сектора экономики;
      В пределах ЕС низки транспортные издержки;
Экономика ЕС построена на привлечении дешевой рабочей силы с восточной и южной периферии Содружества, что позволяет обеспечить воспроизводство человеческого капитала;
      Постоянное и быстрое расширение ЕС за счет включения новых и новых стран позволяет компенсировать растущие издержки производства ростом капитализации основных фондов.
      Первые три механизма позволяют охарактеризовать экономику Союза, как некий аналог гигантского «водяного колеса», которое приводится в действие миграционным потоком «юго-восток – северо-запад». Тем самым, ЕС не может серьезно ограничить этот поток, не ставя под сомнение эффективность своей экономической модели.
      Четвертый механизм заставляет отнести Европейский Союз к «молодым» бизнес-системам, в которых первоочередную роль в образовании прибыли играет расширение «пространства доступа», а не снижение издержек. Понятно, что свободное «пространство доступа» рано или поздно будет исчерпано, что вызовет в Сообществе тяжелый экономический кризис.

                                                            Закат Европы
      Подведем некоторые итоги:
      Европейский постиндустриальный проект состоит из трех самостоятельных линий различного происхождения и различного фазового содержания. Ведущим является германский индустриальный проект «единого европейского геоэкономического пространства».
Ввиду фазовой неоднородности, европейский постиндустриальный проект неустойчив по отношению к экономическому и социальному развитию: по мере вхождения в зону постиндустриального барьера его индустриальная (германская) составляющая отстает, в то время как инновационная (ирландская) ускоряется. Этот процесс не имел бы деструктивных последствий, если бы трансцендетная (католическая) составляющая могла бы удерживать баланс проектности. Однако, судя по современному состоянию этно-конфессиональной идентичности европейцев, это абсолютно исключено.
      Обе институциональные «сборки» европейского проекта: через экологию и через правовые системы, – также имеют фазово-неустойчивый характер и, кроме того, нерентабельны экономически.
      С экономической точки зрения европейский проект дефициентен в следующих отношениях:

• Проект предусматривает нарастание зависимости по энергоносителям  от России и государств Персидского залива (эта зависимость усугубляется по мере вступления в ЕС новых членов и исчерпания месторождений в Северном и Норвежском море);
• Электроэнергетическая политика ЕС носит «догоняющий» характер, что обуславливает медленное, но неуклонное развитие кризиса энергосистемы (по мере выбывания генерирующих мощностей);
• Эффективность экономики будет снижаться по мере неизбежного роста глубины правового и административного регулирования;
• Остановка экстенсивного развития приведет к переходу экономических механизмов на альтернативную модель (снижение издержек вместо наращивания объема) и острому конфликту между экономическими и политико-юридическими императивами ЕС.

      По совокупности экономических проблем можно прогнозировать три кризиса ЕС: энергетический (2019–2025 гг., конфликты внутри Сообщества из-за нехватки электроэнергии); структурный (2008–2025 переход ЕС к модели «зрелого» рынка, то есть – от стратегии «захвата территории» к стратегии «снижения издержек», конфликты юридических институций и экономических субъектов); инновационный (2020–2030 гг. конфликты между «индустриальной» и «когнитивной» проектными стратегиями). Представляется, что эти кризисы приведут к распаду Содружества между 2025 и 2030 годом, причем деструктивные тенденции отчетливо проявятся уже к концу второго десятилетия XXI века.
      Кроме того, поскольку экономический механизм ЕС носит, в основном, индустриальный характер, Евросоюзу придется столкнуться со всеми проблемами «постиндустриального барьера»: образовательным кризисом, кризисом рынков, нарастанием статистики катастроф и т.д.
      С политической точки зрения основной проблемой Содружества является острая необходимость в расширении миграционных потоков при отсутствии (в отличие от США) сколько-нибудь работоспособных институтов СК-переработки.
      Интересно, что источником «пробоя» станут не мигранты, а именно коренные жители. Причиной станет уже функционирующий в США когнитивный «тепловой» механизм использования мигрантов для повышения рентабельности бизнеса через распределение собственности, принадлежащей среднему классу, между наиболее эффективными предпринимателями . По мере повышения общей психологической и социальной нагрузки на систему, существование такого механизма, «обкрадывающего коренных тружеников» становится источником социального напряжения среди «своих». Политическим механизмом, канализирующим возмущение, станут политические партии правой направленности.
      (Заметим, что уже сейчас правые политические партии набирают голоса в Австрии, Бельгии и Франции одним лишь проявлением внимания к теме миграции).
      Альтернативным механизмом деструкции может стать «новое левое движение», которое, по-видимому, также будет связано с миграционными потоками.
       Мы пришли к выводу о дефициентности европейского постиндустриального проекта и о неустойчивости Европейского Союза по отношению к фазовому движению и миграционным процессам. Само собой разумеется, такой результат не является фатальным, он лишь весьма вероятен.
      «Сильная и уверенная в себе, сознательная воля главнокомандующего могла бы во много крат повысить динамику битвы, устранить помехи маневру, внести согласованность, – словом, направить события по иному руслу. Такой вариант был вполне возможен, а кто может определить пределы осознавшей себя и всю обстановку твердой и непоколебимой воли, в особенности такого могущественного аппарата, каким было германское главное командование?» (М.Галактионов)
      Конечно, слова «распад ЕС» нельзя понимать слишком буквально. Рассыплется именно то, что скрепляет проект «Европейского дома» – единое визовое и правовое пространство. Но останется «евро», останутся и многие конструкции «общего рынка» – в конце концов, они возникли много раньше политической надстройки ЕС. Останется – какими-то своими элементами и европейский когнитивный проект.

            II. «Русский Мир»: проектная составляющая

            Легенда о «Русском Мире»
      Эта идеологема появилась в конце 1990-х годов, как ответ на тяжелую военную, политическую и экономическую ситуацию, в которой оказалась тогда Россия. Действительно, если к 140 миллионам граждан РФ каким-нибудь способом присоединить еще примерно столько же людей, разбросанных тремя волнами эмиграции, но продолжающих – плохо ли, хорошо ли – говорить на русском языке; людей, образованных, культурных, экономически успешных, то оценка  «русскости» в мире меняется.
      В языке стратегии эта концепция выглядит следующим образом:
Метрополия поддерживает россиян за рубежом. Речь идет о материальной, информационной, правовой поддержке, о создании общих финансовых механизмов и единых культурных институтов.
      Таким образом действий Метрополия содействует жизненному успеху эмигрантов, и «де факто» увеличивает свое влияние в мире.
      Мигранты способствуют экономической и смысловой экспансии метрополии. Они предоставляют ей людей, капиталы, рынки сбыта, зоны влияния – весь свой огромный, но лишенный всякой субъектности геополитический потенциал.
      Метрополия «играет» на противоречиях между «своими» эмигрантами и принимающими народами, выстраивая таким образом механизм управления диаспорами. В свою очередь мигранты могут играть на противоречиях России и страны пребывания, конструируя систему отношений, которая позволит им фактически, если не юридически участвовать в управлении России и, прежде всего, использовать ее организационные ресурсы для своего продвижения.
      Возникает весьма необычная общность, включающая в себя геополитический «материк» России и огромный диаспоральный «архипелаг». Такая общность способна не только создать собственную культуру, но и обрести когнитивную проектность. Единство экономики «Русского Мира» может быть обеспечено как через примитивные механизмы ремитанса, так и через придание рублю особого статуса «межвалютного расчетного средства» и другие инструменты когнитивной экономики, в частности – международные транспортные коридоры. «Точкой сборки» фрактального пространства «метрополия плюс диаспора» оказывается русский язык, и в этой логике русская национальная идея (о которой долго говорили большевики и демократы,  националисты и либералы, Дума и Президент) приобретает простой и внятный вид: «Мир собираем в русском языке».
      Подобно Европейскому Союзу «Русский Мир» оказывается не государством, но сложным комплексом взаимных договоренностей, большая часть которых должна носить неформальный (вероятно, даже не кодифицируемый) характер. Несколько утрируя, можно сказать, что «Русский Мир» выстраивается «по понятиям», в то время как Европейский Союз структурируется «правом». Во многих отношениях РМ и ЕС оказываются взаимными дополнениями: каждый из них рисует «кусок Будущего», недостижимый и непостижимый для другого.
      Русские эмигранты, являющиеся «де юре» гражданами Евросоюза и «де факто» адептами «Русского Мира», аккумулируют в себе сильные стороны обоих проектов, что дает им шанс перейти постиндустриальный барьер первыми.

                              «Русский Мир» как проектное решение

      Увы, весь этот расчет – фикция. Никакого «Русского Мира» нет. Его нет даже на том примитивном уровне, на котором существует «Армянский мир», где финансовый поток «диаспора – метрополия» существует, хотя бы, как система ремитанса.
      Государству Российскому, во всяком случае, его Министерству Иностранных Дел, посольствам и консульствам за рубежом, нет дела до соотечественников. Российским эмигрантам, в большинстве, нет дела не только до Метрополии (к которой они относятся, как правило, отрицательно), но даже и друг до друга. Эмигранты третьей и четвертой «волн» вообще не образуют диаспор и стремятся свести к минимуму контакты с иными лицами, говорящими на русском языке. Спорадические попытки то Администрации Президента, то почему-то вдруг мэра Москвы наладить какое-то взаимодействие с русскими общинами в Прибалтике отражают все признаки обычной политической игры, ориентированной на очередные выборы, но не на исторический результат.
      Но если «Русского Мира» нет, это не значит, что его нельзя создать. Франция и Германия, паладины ЕС, «локомотивы европейской интеграции» не так уж давно находились между собой в отношениях, неизмеримо худших, нежели российское государство со своими диаспорами.
      Интеграция никогда не происходит сама по себе. Во всех случаях это – проект, требующий человеческих усилий и  финансовых инвестиций. «Русский Мир» обойдется России не дешевле, чем обошелся элитам Франции и Германии Европейский Союз.
Но, может быть, игра стоит свеч?
      Хотя европейская интеграция имеет когнитивную составляющую, «центр тяжести» проекта лежит на правовых, политических и экономических механизмах, относящихся к индустриальной фазе развития. Приближение к «постиндустриальному барьеру» приведет к кризису этих механизмов, что мы и интерпретировали выше как общий кризис ЕС. Этот результат, конечно, не является фатальной предопределенностью, но он весьма вероятен.
      Напротив, конструируя «здесь и сейчас» институты «Русского Мира», мы имеем возможность максимально использовать те когнитивные механизмы – образовательные, научные, экономические и политические, которым по различным причинам «тесно» в современных индустриальных государствах: от «электронного правительства» до трансконтинентальных «фабрик мысли» и «знаниевых реаторов».
      Европейский Союз создавался политиками, экономистами, священнослужителями на базе парламентской демократии, (относительно) рыночной экономики, созданной поколением раньше европейской транспортной сети и системы крупнейших европейских банков.
      «Русский Мир» должны строить креативные группы на базе «электронного правительства», мировой компьютерной сети и ее отражения – мировой финансовой сети.
      Европейский Союз породил современное авторское право, Шенгенские визовые границы и евро, как альтернативу доллару. Мы надеемся, что «Русский мир» создаст «закон о свободе информации», мировой безвизовый режим и возможность пользоваться любой валютой или даже обходиться вовсе без нее.

            III. Латвия – интеграция как национальная угроза

            А существует ли Латвия?
      Конечно, задавать такой вопрос в Латвии, да и вообще в «цивилизованном мире» неприлично. При особом невезении можно даже удостоиться обвинения в пропаганде национализма и фашизма и угодить за решетку вместе с Д.Ирвингом, позволившим себе проделать формальный анализ исторической информации о Холокосте на предмет определения степени ее достоверности.  
      Но сомнение представляет собой важнейшую часть рефлективного мышления, и я не вижу никаких объективных причин, в силу которых нельзя подвергать сомнению существование латвийской или украинской государственности, и в то же время можно анализировать «мир без России» или же «глобализацию после США». Всякое государство конкретно и, следовательно, ограничено в пространстве и времени, да и нации тоже не вечны.
      Латвия, как независимое государство, представляет собой продукт упражнений лидеров «большой тройки образца 1919 года» – Д.Ллойд-Джорджа, Ж.Клемансо, В.Вильсона в геополитическом конструировании.
В Версале перед лидерами держав-победительниц стояли четыре основные задачи:

• Ограничить германский военный и политический потенциал, создать условия, при которых эта страна не сможет возродиться и вновь стать угрозой «западным демократиям»;
• Блокировать большевистскую Россию, создав для этого «санитарный кордон» из малых государств Европы;
• Создать работоспособную систему коллективной безопасности в Европе;
• Перепроектировать политическую карту Европы по национальному признаку.

            В свою очередь ленинская Россия, находящаяся в отчаянном военном и политическом положении, была вынуждена, говоря языком шахматистов, «сбрасывать материал»: предоставлять независимость территориям, удержать которые так или иначе не представлялось возможным. Здесь надо учитывать, что «национальный вопрос» трактовался лидерами Антанты и большевиками, в общем-то, одинаково – Советы и юридически, и фактически, и идеологически признавали право наций на политическое самоопределение.
      В этих условиях и возникла любопытная шутка истории – четыре прибалтийских государства: Литва, Латвия, Эстония и Финляндия. Из этих четырех стран только Литва – и совсем в другую эпоху – имела опыт самостоятельного национального существования.
      В отличие от В.Ленина я, отнюдь, не считаю Версальский Мир «грабительским». Напротив, он был справедлив настолько, насколько это вообще было возможно. Но не зря христианская традиция учит, что справедливость – прерогатива Сатаны (а Богу приличествует милосердие).
      Версальская геополитическая конструкция рассыпалась почти сразу: ее перечеркнули Рапалльские договоренности СССР и Германии и итоги Вашингтонской конференции 1921 – 1922 гг. К концу «дьявольского десятилетия» (так именуют в Европе 1920-е годы) стало понятно, что в существовании новых малых европейских государств не заинтересован никто, кроме них самих.
      Экзамен выдержала только Финляндия, оружием, политической волей, дипломатическим мастерством доказавшая свое право на государственность, на независимое существование.
Австрия добровольно присоединилась к Германии (но не пожелала, однако, разделить ее судьбу в 1945 году). Украина и Белоруссия добровольно присоединились к России, образовав союзное государство нового типа – СССР.
      Венгрия не смогла определить контуры своей внешней политики, запуталась и бросилась за помощью к гитлеровской Германии, проявив себя как самый преданный союзник Рейха.
      Югославия двадцать лет жила в условиях полнейшей политической нестабильности; политический переворот Симовича был использован Гитлером как предлог для нападения на страну, военного сопротивления Югославия не оказала и была полностью оккупирована.
Чехословакия, несмотря на весь свой исторический опыт, не сумела решить проблему судетских немцев, довела ситуацию до кризиса, вручила свою судьбу в руки Франции и Великобритании (Даладье и Чемберлена), потеряла сначала Судеты и всю промышленности, а затем и независимость.
      Польша сначала приняла участие в расчленении Чехословакии, получив из рук Германии ошметки «добычи», затем – в самый неподходящий момент – довела до войны Данцигский кризис (не подлежит сомнению, что Гитлер стремился к войне, но надо признать, что в этом отношении его политика была полностью поддержана Варшавой), войну проиграла «всухую» и до сих пор сваливает вину за поражение на «Пакт Молотова-Риббентропа».
      Но Польша и Югославия хотя бы попытались дать агрессии вооруженный отпор. Причем, к чести народов этих стран, с поражением они не смирились, и в военные годы обе страны активным образом участвовали в Движении Сопротивления и в освобождении своей территории.
      Латвия, Литва и Эстония не предприняли никаких усилий для защиты своей независимости – ни в 1940 году, когда были присоединены к Советскому Союзу, ни в 1941 году, когда оказались частью гитлеровской империи, ни в 1944 – 1945 гг., когда развернулось общее наступление Советской Армии, и немецкие войска в Прибалтике оказались разбиты на несколько изолированных группировок.
      Можно искать объяснения и оправдания такой позиции прибалтийских народов, но для начала нужно признать сам факт: независимость была утрачена ими так же легко, как она была получена.
Современная Латвия считает себя преемницей Латвии межвоенной. Но если все ее претензии на независимость, на существование в статусе самостоятельного государства подкрепляются только этими двадцатью годами, прожитыми страной вне мировой истории и закончившимися быстро, тихо и бесславно, то не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать судьбу этого государства. Как говорил старший лейтенант Н.Ливитин, герой романа Л.Соболева «Капитальный ремонт»: «разве тебе не известно из курса логики, что одинаковые причины влекут за собой одинаковые следствия?»

                  Глобализация или культурный геноцид?
      Большевистская оккупация была, наверное, временем максимального расцвета латышской культуры и латышской нации. И не потому, что оккупанты строили в стране школы и дворцы культуры, промышленные предприятия и дороги. Просто, в составе СССР Латвия занимала уникальную нишу: она была Представлением Запада в Советском Союзе. Это было предметом осознанной и оправданной национальной гордости – и в материальном отношении, и в духовном Латвия жила вместе с советским народом, но гораздо более комфортно и свободно, чем этот народ. В начале 1980-х здесь можно было купить молочные продукты двадцати наименований (включая такую немыслимую для социалистической страны роскошь, как взбитые сливки к натуральному заварному кофе), в середине этого десятилетия – публиковать запрещенных советской цензурой «Гадких лебедей» – правда, под названием «Время дождя». Рижская пресса была самой интересной в СССР. Рига издала первый в стране эротический журнал. Рига впервые в Союзе начала рецензировать в печати американские видеокассеты. Рига задолго до «Огонька» и «массового прозрения» обсуждала в печати тему Отечественной войны и сталинских репрессий.
      Будучи частью великой Империи (Зла), Латвия имела доступ на международный новостной рынок, ее «Народный Фронт» был прекрасно представлен в зарубежных СМИ. И сердце народа согревала национальная мечта: «Как хорошо мы будем жить, когда освободимся от русских».
      Свобода пришла. И вот здесь-то и оказалось, что никакого уникального национального содержания у Латвии нет. Остается строить то, что получается: якобы независимое (правда, Президентов, как и прежде привозят из-за рубежа) якобы государство (всецело зависящее от заокеанской финансовой помощи). Но некогда и Финляндия была в таком же положении, да и Северо-Американские Соединенные Штаты стартовали в 1776 году с той же позиции. В конце концов, все зависело только от самих жителей Латвии.
      И они сказали свое слово. Сначала был «Закон о гражданстве», в результате которого страна лишилась от половины до семидесяти пяти процентов совокупного ресурса (русский язык, являющийся мировым языком и имеющий официальный статус одного из языков ООН, несомненно, представлял собой мощный ресурс, равным образом таковым ресурсом было и русскоязычное население). Затем – решение о вступлении страны в Европейский Союз.
      Есть вещи, которые выше моего разумения. Я могу понять, что чечевичную похлебку культурного лидерства в многонациональной Империи можно променять на первородство государственной независимости. Перед глазами много прекрасных примеров. Британские колонии в Северной Америке, Финляндия, Ирландия (хотя, этот случай не столь очевиден), Индия, Тайвань… Но как можно почти сразу после обретения независимости искать себе другого сюзерена, причем соглашаться на заведомо зависимую позицию?
      Выше я писал, что Евросоюз нельзя считать Империей, и это правда, но – не для Латвии. ЕС вынужден вести политику жесткой культурной интеграции – и в силу того, что Сообщество является глобализационным проектом, альтернативным американскому, и в связи с серьезностью проблем, которые стоят перед единой Европой. Поэтому по отношению к своим новым членам Евросоюзу приходится вести себя «по-имперски». Насколько можно судить по нервной реакции на «балтийский газопровод», Польша с ее обостренным чувством свободы это уже почувствовала. «Как же так, с нами даже не посоветовались…»
      Но Германия не может позволить себе такую роскошь, как советоваться с Польшей по вопросам энергетической (равно «национальной») безопасности. И уж точно, никто в ЕС не собирается советоваться с Латвией. По каким бы то ни было вопросам.
      В этом отношении положение Латвии ничуть не изменилось по сравнению с советскими временами. Разница – в том, что для Москвы Латвия была ценна именно тем, что представляла в стране Запад и его высокую культуру, а для Брюсселя  латышская культура никакой ценности не играет и лишь препятствует интеграции (расширению рынка сбыта, присоединению активов). Следовательно, эту культуру следует уничтожить.
      Еще раз подчеркну: ничего личного! Никаких коварных антилатвийских замыслов руководство ЕС, разумеется, не питает, и ничего, кроме хорошего, жителям ее не желают. Просто Сообщество не может не вести интеграционной политики, а интеграция всегда представляет собой более опасный вызов национальной культуре, нежели оккупация.
      Оккупация часто, хотя и не всегда, усиливает национальные чувства народа, заставляет людей проявлять свою национальную и государственную идентичность. Интеграция, будучи процессом якобы добровольным, реакции отторжения не вызывает. Скорее, наоборот.
И здесь все упирается в один вопрос: может ли культура страны дать адекватный ответ на вызов интеграции. Другими словами, содержит ли местная культура в себе что-то столь уникальное, что интегрирующая культура не может позволить себе этого лишиться?
      Греция с ее древнейшей историей ничего такого в себе не нашла, и сегодня даже туристические справочники откровенно пишут, что в этой стране можно хорошо (то есть, стандартно) отдохнуть, но бесполезно искать в ней что-то, выходящее за пределы «среднеевропейской жизни». «Если вам нужна древняя культура, выбирайте Турцию или, еще лучше, Египет, в Греции даже Парфенон производит впечатление евродиснейленда».
      Насколько культура Латвии превосходит по своей уникальности и жизнестойкости греческую?
      «Русский Мир» и Латвия: все, что не убивает мигранта, делает его сильнее
      В сущности, мы все время сталкиваемся с одной и той же проблемой:

            Во всех случаях речь идет о взаимодействии анклава с некоторой «внешней системой», обладающей постоянно или временно большим потенциалом. Есть сильное искушение сказать, что анклав стремится к выживанию, а внешняя система к его поглощению, но в действительности дело обстоит сложнее – по крайней мере, сегодня. Обе стороны стремятся к развитию, но понимают его не одинаково.
Сейчас проблемы миграций – легальных и нелегальных – стоят остро как никогда. Если в прошедшие столетия индустриальное развитие осуществлялось за счет социокультурной переработки деревни в город в национальном масштабе, то к концу ХХ века этот процесс интернационализировался, и можно говорить о превращении «мировой деревни» в «мировой город». Уже не миллионы, а многие десятки миллионов людей живут и работают вдали от своей Родины, формируя и поддерживая мировой рынок труда. Этот антропоток нуждается в осмыслении и регуляции – правовой, культурной, институциональной. Крушение транснациональных Империй – Британской, Португальской, Советской – породило дополнительный, но не менее значимый виртуальный антропоток, образованный людьми, которые, никуда не перемещаясь, стали вдруг носителями чужой идентичности на некоторой национальной территории.
      Общее решение этой проблемы европейцы ищут на пути последовательного уничтожения всех дискриминационных барьеров. В Соединенных Штатах Америки с их восхитительной, лучшей в мире системой социокультурной переработки мигрантов сейчас актуализируется противоположная концепция, и не случайно Дж.Буш младший столь резко выступил против испаноязычной версии гимна страны, потребовав от «латиносов» учить английский. Очень может быть, что закон эпохи Клинтона, строго запрещающий языковую дискриминацию в школьном образовании, будет отменен или, во всяком случае, ограничен. Латвийские (и российские!) законы составлены, скорее, в нынешней американской логике, нежели в европейской, хотя на словах все выступают против дискриминации.
      Но, собственно, почему?
      Что нужно принимающей стране от мигранта?
      В совсем примитивной логике – нужна его неквалифицированная рабочая сила, за которую можно, к тому же, недоплачивать. В современной когнитивной логике – его культурная уникальность, те воспитанные страной-эмитентом компетенции и квалификации, которых в принимающей стране нет.
      Что нужно мигранту от принимающей страны?
      Опять-таки в примитивной житейской логике – более высокого жизненного уровня, чем на Родине. В логике когнитивного проектирования – пространство возможностей для себя и детей (равно «пространство развития»).
      Сразу же уточним, в очередной раз пренебрегая правилами политкорректности, что эмигрант – это всегда человек, который бросил свою Родину, землю своих отцов и дедов, ради материального благополучия. Миллионы мигрантов будут возмущены этими словами именно потому, что в них содержится неприятная правда.
К меньшинствам, возникшим в результате распада Империй, это, разумеется, не относится. Но для них есть своя неприятная правда: они представляют собой сторону, проигравшую в политической борьбе и потерявшую страну, завещанную предками.
      В обоих случаях есть основания для морального осуждения.
      Уточню: в обоих случаях есть все основания для морального самоосуждения.
      Но в таком случае дискриминационные меры в отношении мигрантов, как добровольных, так и вынужденных, этически оправданы. Более того, они представляют собой необходимый элемент восстановительного правосудия , поскольку содержат в себе естественную человеческую логику: преступление – наказание – прощение. Полностью уничтожая дискриминацию, мы заставляем мигранта самостоятельно решать вопрос о мере наказания за свой проступок (необходимо четко понимать, что с родовой точки зрения, то есть в логике архетипов и других подсознательных поведенческих паттернов, эмиграция есть страшный  незамаливаемый грех), а это абсолютному большинству людей не под силу.
      Поэтому я не вижу ничего плохого в том, что дипломированный и опытный русский (украинский, латышский, нужное вписать) несколько лет проработает в Великобритании или Германии медбратом. Во-первых, младшего и среднего медицинского персонала всегда не хватает. Во-вторых, с такой позиции проще и удобнее выстраивать карьеру (понятно, если есть способности). В третьих, «наказание» в виде временного снижения социального статуса надежно решает этическую проблему миграции, снимает «родовое проклятие».
      Но и в логике высших интересов самих мигрантов и страны пребывания дискриминационные меры полезны, поскольку вынуждают мигрантов быть умнее, сильнее, образованнее, воспитаннее, компетентнее местных жителей, чтобы претендовать на равную с ними работу и оплату. И система дискриминационных мер начинает работать, как своеобразный «усилитель», заставляя мигрантов развиваться как можно быстрее, культивировать в себе и своих детях лучшие качества.
Разве многовековая история еврейской, армянской, корейской, китайской диаспор не убеждает нас в пользе дозированной дискриминации?
      Подведем итог.
      Решение проблемы состоит в том, что жители Латвии в Европе, русскоязычные в Латвии, русские в Ойкумене должны стать дискриминируемым меньшинством, осознающим свое угнетенное и зависимое положение и превращающим его в ресурс развития. Только в этом случае может быть сохранена латышская культура, создан фрактальный «Русский Мир» и осуществлен постиндустриальный переход.

При таком механизме мигранты получают низкую зарплату, что снижает цену наемного труда на рынке рабочей силы. Однако, мигранты получают разнообразные пособия как на себя, так и на свои семьи, вследствие чего уровень их эксплуатации снижаются (в социальном тепловом двигателе они – рабочее тело). Предприниматели получают чистую выгоду за счет снижения издержек. А оплачивает все средний класс (снижение эффективных зарплат вследствие роста дешевого предложения на рынке труда, налоговые выплаты на социалку).