Гарри Гайлит

НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ

       В самом начале 60-х годов в вузы рвались все. Когда я поступал в университет, конкурс у филологов, конечно, был не двадцать пять человек на место, как в московском ГИТИСе, но для Риги вполне приличный – три-четыре человека на место.
       Письменный сдавали в главном здании на бульваре Райниса. Единственное, что я помню о вступительных экзаменах, как я, написав сочинение, сидел потом, напротив, в сквере с пишмашинкой «Калибри» на коленях и постепенно приходил в себя. Писал я что-то о «Поднятой целине» Шолохова, и это был еще не худший вариант, хотя роман тогда я еще не читал.
       Старая пишмашинка, кстати, до сих пор исправно служит, несмотря на то, что перелопачено на ней не мало тысяч страниц. Собственно, благодаря ей я тогда и поступил, потому что разбирать мои каракули никто бы не стал. А так получилось даже эксцентрично. На госэкзамен человек пришел с машинкой. Доцент Николаев, наш горьковед, сперва сильно изумился, но быстро сообразил, что к чему. Сказал только, чтобы я не очень громко стучал. Меня посадили в дальний угол, и дело было в шляпе. Впрочем, поступил я не только поэтому. На этой пишмашинке к тому времени были сделаны уже первые мои переводы из латышской прозы. А два рассказа с легкой руки замечательной рижской переводчицы Нины Александровны Бать даже удалось тиснуть в каком-то сборнике.
       Нина Бать была интереснейшей дамой. Литератор московской закваски с тонким художественным вкусом, она возглавляла в нашем Союзе писателей секцию переводчиков и как все талантливые люди обожала возиться с литературной молодежью. Я уже тогда был прикреплен к этой секции. От других литературных секций она отличалась тем, что наши ассы художественного перевода Нина Бать, Юрий Абызов и Давид Глезер на каждом обсуждении мочалили своих коллег так, что лучшей литературной школы трудно себе представить. Поэтому не поступить на филфак я просто не имел права.
       Еще что запомнилось, как после одного из экзаменов ко мне, счастливому, что я нашел себя в списках, вдруг съехал по перилам с верхотуры весь курчавый, с неизменной своей улыбкой, часто переходящей от смущенья в смех, один из будущих моих однокурсников. «Ну как, сдал?» – бросил он на ходу и оседлав следующие перила, улетел дальше. Это был Лазарь Флейшман, теперь профессор Стенфордского университета, известный литературовед, пушкинист и большой знаток Пастернака.
       После диплома его, как и меня, только чуть позже, определили в Университетскую библиотеку. Ждать у моря погоды – места в аспирантуру. Причем, попал он не к нам, в отдел библиографии, потому что не достаточно хорошо знал латышский язык, а рядовым библиотекарем на обработку книг.
       Конечно, ему было обидно. Филолог от бога, с несколькими научными публикациями должен был сидеть на третьих ролях. Даже когда я внезапно ушел, из библиотеки и в библиографическом отделе освободилось место как раз для него – весь блок картотек по истории русской и зарубежной литературы, – его туда не перевели. Наверное, это и стало последней каплей. Тогда как раз участились отъезды в Израиль, и Флейшман уехал.
       Я теперь вспомнил все это, прочитав в журнале «Даугава» статью одного известного русского журналиста о латышах и латышском языке, в советское время «умиравшем буквально на глазах»: как там утверждается. Это блеф потрясающий! Парадокс в том, что Флейшман уехал из Латвии вовсе не из каких-то особых политических соображений. Поступи он тогда у нас в аспирантуру, я точно знаю, этого не произошло бы, и Флейшман, как ученый, блистал бы сегодня не в Стенфорде, а в нашем университете. Но засилие латышского языка у нас было всегда так велико и непреодолимо, что Лазарь ни на какую аспирантуру уже не мог рассчитывать. Сейчас, правда, он утверждает другое. Что дело было вовсе не в аспириантуре, и уехал он совершенно из других соображений. Но я точно помню наш разговор в Научной библиотеке. Лазарь стоял на верхней площадке лестницы и, оперевшись на шаткие перила, что вызывало у меня беспокойство – не дай бог не выдержат, – с жаром мне говорил, что уезжает только из-за аспирантуры. Если бы все сложилось в Риге иначе, разве он уехал бы от своего мэтра Льва Сергеевича Сидякова!
       Я думаю, так оно и было. Найдись для него аспирантское место, он – тогда во всяком случае – никуда бы не уехал. Но… еще один специалист по русской литературе в университете, при наличии у нас таких русистов как его учителя Лев Сидяков и Дмитрий Ивлев, просто не был нужен. К слову скажу, что в точности такая же история произошла пару лет спустя и с Романом Тименчиком.
       И, между прочим, переводчица Нина Бать тоже сперва была «англичанкой». Закончив Литературный институт, она переводила на русский язык английскую литературу. На латышскую прозу ей пришлось переквалифицироваться, потому что у нас в Риге ее переводы с английского на русском печатать было негде.
       Флейшмана уехать из Латвии, можно сказать, заставили условия. Латышский язык и латышская культура у нас в Риге были всегда так сильны и, что бы там сегодня наши политики и журналисты ни говорили, настолько процветали, что таким, как он, с его желанием заниматься Пастернаком, здесь делать было нечего. В науку его ни за что не пустили бы.
       Разговоры о том, что латышский язык в Латвии в советское время «умирал», лично мне легко опровергнуть. Я всю жизнь проработал практически в эпицентре латышской культуры. Так вот, занимаясь переводом латышской прозы и, значит, тесно соприкасаясь с издательствами и вообще с пишущей публикой – латышской и русской, – кроме того, четверть века проработав в крупнейших рижских библиотеках – Университетской, Фундаментальной АН ЛССР и дольше всего в Государственной, которая теперь Национальная, я везде и всегда чувствовал, что латышский язык отодвигает русский на второй план. Да, на улицах у нас в советское время чаще слышалась русская речь. И латыши, склонные по своему менталитету приспосабливаться к окружающей среде, обычно в разговоре тоже предпочитали переходить на русский язык. Но это еще ничего не значит. Кстати, в смешанных семьях хоть и общались часто на русском языке, а вот новорожденных записывали обычно латышами. Стоит задуматься – почему.
       С другой стороны, русскому автору, живущему в Латвии, издать свою книгу было всегда намного трудней, чем латышскому. И не только в Риге, но и в Москве тоже. Книги наших местных латышей печатались там в русском переводе охотнее и гораздо большими (стотысячными, между прочим) тиражами, чем наших местных русских писателей и поэтов. К слову, как ни странно, но это факт, рижанину-латышу в союзный вуз поступить было тоже проще – как нацкадру.
       В Союзе писателей Латвии на русских прозаиков и поэтов смотрели, как на что-то второразрядное и некачественное. Тиражи наших местных изданий латышских авторов, даже в русском переводе, в десятки раз были выше, чем у русских. Вот так «на глазах умирал латышский язык и катастрофически вымирала латышская нация».
       В университетской библиотеке я работал в группе, которая занималась составлением регулярно выходивших библиографических указателей научных публикаций университетских преподавателей. И хорошо знаю, что русские разделы этих указателей были в разы меньше латышских. Не говоря уже о том, что и количество латышских преподавателей во много раз превосходило количество русских.
       Во всех местных библиотеках любого уровня было принято в картотеках и каталогах в начале каждого раздела ставить сперва латышские карточки, а потом уже русские. Даже пишущие машинки в библиотеках были преимущественно с латинским шрифтом. Получить для работы русскую всегда было серьезной проблемой. Читательские билеты заполнялись обязательно по-латышски. Общаться между собой работники в Государственной и Фундаментальной библиотеках старались тоже на латышском. В университетской ситуация немножко отличалась. Там директором была Софья Малинковская, работало русских, латышей и евреев как-то поровну, так что говорили на каком языке придется. И, кстати, поэтому общий интеллектуальный уровень здесь был тоже заметно выше.
       Через отца я знал, чем жил и как работал Союз художников Латвии – там в полном смысле слова буквально все было на латышском. (Несмотря даже на то, что он, как и другие творческие Союзы, был в прямом московском подчинении). Больше всего поражало меня, когда я туда приходил, а позже и в Союзе писателей, – насколько интерьер и картины на стенах были выдержаны в строго национальном стиле. В конце 80-х я занялся театром. Меня приняли в Союз театральных деятелей – там картина была такая же. Скажу больше, создать в Риге новый русский театр в дополнение к Русской драме и двуязычному ТЮЗу в советское время было просто немыслимо, а латышские – всегда пожалуйста.
       Русских газет в советское время у нас выходило тоже меньше латышских. А литературно-художественный журнал вообще один. Сперва «Парус», потом «Даугава». Тут тоже доходило до смешного. Казалось бы, пожалуйста, это журналы для русских авторов. Однако, нет. Всегда переводы с латышского языка печатались охотней русских стихов и прозы. Вот такой феномен! Потому уже исторически сложилось, что более-менее яркие и талантливые русские авторы и художники, вспомним хотя бы фантаста Владимира Михайлова, карикатуриста и писателя-сатирика Льва Самойлова, поэта Всеволода Лесига, уезжали в Россию.
       Латышский язык везде, где это касалось культуры, и в подавляющем количестве научных институтов и образовательных учреждениях, занимал доминирующее положение. Имелись, конечно, учреждения, где с латышским языком было глухо, как в танке. Но это касалось исключительно идеологического фронта. Из университетской библиотеки я ушел работать переводчиком в партийную цековскую газету «Советская Латвия». Я отсидел там два года и каждый день не переставал удивляться тому, что она существует как бы и не в Риге. Латышский язык там не знал, кажется, никто. Меня взяли, чтобы я переводил для редактора и, если время позволяло, для остальных тоже, наиболее важные статьи из латышской прессы.
       Это был совершенно кондовый коллектив. Меня всегда поражало – приходишь на работу, спрашиваешь – у журналистов! – что нового, никто новостей не знает. Там никто ничего не читал, писали плохо и все поголовно в любую свободную минуту почему-то начинали играть в… нарды. Это такая казахская национальная игра. По-моему что-то среднее между шашками и домино. Из «Советской Латвии» я бежал так, что пятки сверкали. И был безмерно счастлив, когда, в то время директор «госки», Айна Деглава взяла меня без всяких сложностей к себе в библиотеку. Это был случай, похожий на тот, когда Малинковская вот так же безоговорочно взяла к себе Флейшмана. Только его это тогда не спасло. Впрочем, как знать – иначе он может не уехал бы. И не приезжал бы теперь, как чуть ли ни мировая знаменитость, каждое лето в Ригу, и о нем не писали бы с придыханием наши газеты.