Несомненное сходство балтийских и славянских языков по-разному объяснялось учёными. Последователи академика А. А. Шахматова придерживались выдвинутой им теории о существовании в далёком прошлом единого для славян и балтов языка – «прародителя» балтийских и славянских языков. Сподвижники А. Мейе и И. А. Бодуэна-де-Куртене, наоборот, отрицали наличие балто-славянского праязыка, а сходство этих языков объясняли генетическим родством, которым связаны все языки индоевропейской семьи. До сих пор, спустя почти два столетия, не приходится утверждать, что какая-то из этих точек зрения окончательно утвердилась в науке: сторонники теории существования балто-славянского праязыка и их оппоненты поочерёдно выдвигают аргументы в пользу своих версий (ср., например, предположения, выдвинутые или поддержанные Я. Эндзелином, В. В. Мартыновым, B. Топоровым и др. – см. об этом в источниках, приведённых ниже). С всей очевидностью можно утверждать, что вопрос остаётся открытым, и его решение требует продолжать исследования в этом направлении. Оставляя за последователями А. Мейе и И. А. Бодуэна-де-Куртене право отстаивать свою позицию, всё же нельзя не заметить преобладание фактов, говорящих в пользу имеющего место исторического этапа существования общего генетического языка-предка для балтийских и славянских языков, последовавшего за распадом индоевропейского протоязыка. Налицо типология процессов словообразования и словоизменения, затрагивающих, в первую очередь, морфологическую систему, структуирующую язык в целом. Несомненно и сходство фонетических систем. А несоответствия фонологического и морфологического характера, наблюдаемые при сопоставлении этих языков в синхронии, отчасти объясняются тем, что балтийские языки (особенно литовский), в отличие от славянских, в большей мере сохранили облик, присущий им ещё в древности. Поэтому многие языковые изменения, происшедшие в славянских языках, находят своё объяснение при сравнительном сопоставлении их с языками балтов. м В пользу близкого родства балтийских и славянских языков сама за себя говорит лексика: на современном этапе обращает на себя внимание сходство механизмов заимствования и процесса «вжив e лния» новых слов из других языков мира. Наиболее древний лексический пласт свидетельствует о наличии значительного числа параллелей, присущих именно славянским и балтийским языкам (достаточно обратиться к исследованиям по сопоставлению сходных балтизмов и славянизмов в специальных работах словарного типа Я. Эндзелина и Лаучюте). Количество явных соответствий среди наименований предметов и явлений, изначально окружавших человека – животных, растений, природных процессов и т. д. – говорит в пользу сторонников идеи академика А. А. Шахматова. Однако число примеров, приводимых исследователями, в определённой мере может возрасти (являясь очередной иллюстрацией и подтверждением определённой теории), если обратиться к реальностям жизни, сопутствующим человеку как биологическому порождению природы, и заняться анализом наименований процессов и продуктов жизнедеятельности человеческого организма. Начиная с глубокой древности стиль поведения людей, живущих коллективом в ограниченном определённой территорией пространстве, определялся тем укладом жизни, который формировался в зависимости от окружающей среды. Это касалось и таких жизненных сфер, с которыми, выражаясь современным языком, связано решение проблем физиологического свойства. Способ и характер их решения диктовался местными условиями и мог быть непохожим у народов разных культур. Для сравнения: для народов, населяющих открытое обширное территориальное пространство (например, монгольскую степь) и ведущих образ жизни подобный кочевому, отправление естественных нужд не обязательно требует уединения. В этом смысле иная ментальность у европейцев – в том числе, балтов и славян – не склонных к миграции и не имевших в ней острой необходимости, и проживавших, как правило, скученно на ограниченной территории (которая в дальнейшем преобразовывалась в постоянное поселение). В подобных условиях постепенно формировалось представление о личной гигиене и созревало особое – а в результате – щепетильное отношение к проблемам физиологического характера, например, к таким, как очищение организма. В то же время восприятие продуктов жизнедеятельности человеческого организма как субстанций, требующей устранения, породило к этому особое отношение – как к чему-то сорному, нечистому.
Что такое «очищение»?
Вероятно, в жизни почти каждого наступает момент, когда человек бывает не в ладах со своей совестью. И тогда приходит время размышлений о нравственных категориях. Рассуждения о духовном и возвышенном невольно подводят нас о необходимости очищения души, избавления её от скверны и нечистых помыслов. В лингвистическом понимании очищение – это действие или состояние по значениям глаголов очистить и очищать (отчищать) [С 8 1812– 1813]. Однако в современных толковых словарях лексема очищение, в первую очередь, трактуется с позиций реальности, т. е. конкретного, а не переносного значений. Поэтому в качестве основных выступают значения, связанные с понятиями освобождения «от чего-либо накопившегося, засоряющего, убирая, унося», а также с понятиями процесса удаления чего-либо загрязняющего с поверхности с целью отчищения и, кроме того, освобождения «от посторонних примесей, от чего-либо инородного» [С 8 1808–1809 ]. Последнее значение, в свою очередь, может употребляться и в переносном смысле: совершенствование каких-либо навыков или результатов деятельности, избавление от вредного и чуждого (см. там же). И лишь затем обнаруживается значение (с пометой перен.) «делать более чистым, возвышенным в нравственном отношении» [ С 8 1809–1810 ] , поскольку переносные значения, как правило, принято относить ко вторичым. Отсюда возникают представления о внутреннем очищении как об очищении духовном. Однако, в словарях отсутствует трактовка лексико-семантического варианта очищения, связанного с представлениями o физиологическом явлении, которое относиться к такому свойству биоорганизма, как освобождение от продуктов переработки пищи естественным путём (их органическое отторжение) или выведение шлаков, бессознательное или намеренное, например, потоотделение, рвота и т. п. (возможно, с помощью специальных средств и приёмов, например, в медицинских или профилактических целях). Вероятно, невключение подобной дефиниции в соответствующую словарную статью объясняется причиной сравнительно позднего (последующего) развития этого значения на базе сформировавшихся лексико-семантичеких вариантов в ходе контаминации первичных и вторичных значений: освобождение от чего-либо накопившегося и засоряющего (организм) + очищение изнутри? Наличие в лингвистических словарных изданиях лишь традиционно наиболее употребительных лексико-семантических вариантов данной лексемы, однако, не может быть признанным достаточным в смысле положительного решения относительно проблемы многозначности. Тем более – с точки зрения исторического формирования и становления первычных значений, заложенных в семантике слова. Однако, на вопрос о месте неуказанного словарями значения в общей иерархии, ответить непросто, поскольку сама лексема является относительно поздним образованием книжного характера. В структуре общего лексического значения очищения, производного от сответствующего однокоренного глагола, сигнификат соотносится с представлениями о процессуальных явлениях освобождения, избавления, отторжения в т. ч. и физиологического характера. Ответ на вопрос относительно специфики становления этой многозначной лексемы кроется в семантике её корневой морфемы. Один за другим, снимая пласты вторичных значений и постепенно разматывая клубок процесса формирования данной лексической субстанции, можно приблизиться к решению проблемы с помощью этимологических данных. Корень чист-, представленный алломорфами в целом ряде русских слов (очищение, очищать, очистить, чистый и т.п.) является общеславянским, поскольку встречается в сходных по смыслу лексических образованиях славянских языков всех трёх групп – восточной, западной и южной. Для сравнения достаточно привести аналоги лексеме чистый из украинского (чистий), польского (czysty), словенского (cist), болгарского (чист) [ Фасмер IY 366; Черных II 391]. В качестве праславянского этимологами выводится субстанция *cist ъ [ Фасмер IY 366; Черных II 391], причём Фасмером отмечается чередование (и/Ъ) в древнерусском, поскольку существовала параллель с предшествующим гласному консонантом ц- цЪст-, характерная также и для старославянского. Например, у Срезневского: w т плевелъ w цЪстити [Cp II 843] – в значении отсоединения . Праславянский корень *cit- (cid-) развился на базе индоевропейского *keid- (:t) и в сочетании с аффиксальным -t- рефлексировал как *citt- (cidt)> *cist- [Черных II 391 ] . Очистилище – искупительное жертвоприношение, очистило/ оцЪстило – жертвенник, доска, которою покрывался ковчег завета /а также умилоствительное, очистительное приношение, очистник/ оцЪстник – очиститель (душ), очистити/оцЪстити (избавить от нечистоты, греха). На сегодня непредвзятый взгляд на свойство человеческого организма очищаться от шлаков присущ, пожалуй, только медикам. Общественное же мнение относительно этого явления как процесса интимного и деликатного сложилось в недрах цивилизации. Это было продиктовано соображениями зарождающихся санитарных норм, соблюдение которых требовало не только выработки соответствующего поведения, но и предполагало конкретное отношение к продукту переработки организмом пищи как к источнику загрязнения (поскольку в месте скопления людей на ограниченной территории он вполне мог явиться очагом распространения эпидемий). Ассоциации с представлениями об этом как о грязи, то есть, как антиподу чистоты, очевидно, явились причиной возникновения соответствующей лексемы – нечистоты от нечистота – толкование которых словарями может дать представление об изменениях в семантике, о развитии и модификации значений в поступательном движении от конкретного к абстрактному. Нечистота в качестве наименования реально существующей субстанции и в качестве наименования абстрактного понятия, т.е. в переносном значении, обнаруживает себя ещё в старославянском: подобите ся гробомъ повапьненомъ| i же... плъни суть костии мрътвыихъ | i вьсЪкоя нечистоты Мт 23, 27 Мар (Зогр) [ Ст сл 377 ]. ЛюбодЪанье же i вьсЪка нечистота въ васъ да не именоуетъся Клоц 2а 33 (Евр 5, 2). – Мт 23, 25 Мар; Евх 89а 11 [Ст сл 377]. По всей видимости, являясь производным от прилагательного нечистъ, -ыи, существительное нечистота «наследует» от него прямое и переносное значения. В качестве подтверждения можно привести примеры из ранних евангелических текстов: видЪша етериi отъ оученикъ его| нечистама рукама| сирЪчь не омъвенама | Ъдяшта хлЪбы Мк 7, 2 Зогр Мар [Ст сл 378]. Ъко да избавленъ будетъ | отъселЪ в’сего нечиста | въкоушениЪ и дЪЪниЪ Евх 22 а 21 [Ст сл 378]. Обнаружение этих однокоренных (антонимически противопоставленных чистоте) лексем в самых ранних источниках, их семантическая наполненность и грамматическая завершённость указывают на то, что они сформировались и закрепились в языке ещё в дописьменный период. Причём на базе прилагательного, имеющего переносное значение с отрицательной коннотацией – т. е. нечист(ый) – в результате процесса субстантивации фомируются некоторые отвлечённые существительные с общей семой (из области сакрального и нематериального), а именно: нечисть, нечистый. С положительной коннотацией (без начального не-) формируется лексема чистота, а кроме того, чистилище. Кроме того, в язык войдут и адвербы-антонимы: чисто – нечисто – с аналогичными значениями. В словарной дефиниции к существительному нечистота выделяется несколько значений. В первом значении даётся отсылка к имени прилагательному, т.е. приводится трактовка, как «свойство и состояние по знач. прил. нечистый». Во втором значении даётся следующее определение: «наличие грязи, мусора где-л.». В третьем значении обнаруживается форма pl. tantum – нечистоты – т. е. содержимое выгребных ям, отхожих мест [ СРЯ 2, 493 ]
СЛОВА ДЕЛИКАТНОГО СВОЙСТВА
В стародавние времена, когда люди жили по законам естества, явления, относящиеся к природным и составляющие цикл жизни, получали свои обозначения на основании определённых, связующих конкретные реалии, признаков. В языке древних не существовало формального разделения на стили, когда решались проблемы быта, а потому слова, связанные с повседневностью, не делились на просторечные, разговорные или нейтральные. Лишь со временем, напитавшись старославянизмами, обогатившись за счёт заимствований, сохраняя диалектные параллели и развивая новые значения собственных исконных лексем, русский язык стал настолько мозаичен в многообразии своих проявлений, что различение в нём – как и в других развитых языках – стилей стало вполне оправданным. Однако в результате деления на стили многие исконные славянизмы были вытеснены «иностранцами» из состава нейтральных в разряд грубого просторечия [ см. И. Диманте. Кто такой золотарь?]. А некоторые слова стало произносить даже и неприлично. Насколько это оправдано? Вопрос сугубо риторический, если, конечно, бытие определяет сознание. Достаточно вспомнить гоголевских дам, «приятных во всех отношениях», и в противовес им – мужика, пославшего вслед тройке с Чичиковым крепкое словцо. Похоже, что сегодня «мода» на крепкие выражения, не сдерживаемая цензурой, успешно утверждается, однако, опять же во многом «благодаря» зарубежному (читай: американскому) киноискусству. Которые из новых «иноземных» лексем, «притесняющих» славянизмы, окончательно утвердятся в русском – вопрос времени. А пока вновь и вновь возникают и закрепляются в языке дублеты и параллели: отечественные лексемы, соперничая, соседствуют с заимствованиями – словом, процесс пополнения словарного запаса наших современников продолжается... Механизм усвоения языком заимствований закреплён генетически. В первую очередь это относится к индоевропейским языкам, имеющим общего языка-предка и в силу этого неоспоримое сходство языковых систем. А потому возникающие неоднократно недоумения по поводу проникновения новых, вроде бы лишних слов извне нередко бывают неоправданными. Ведь совсем «чужими» они кажутся только на первый взгляд, но на самом деле это дальние или очень дальние «родственники» русского языка – в противном случае не сумели бы они «приживаться» с такой лёгкостью. При внимательном рассмотрении проблемы оказывается, что заимствования, пополняя язык, не столько дублируют русские лексемы, сколько уточняют некоторые понятия привнесением определённых оттенков. Тем самым решается поставленная перед нами самой действительностью прагматическая задача – постижение реалий и расширение кругозора. Достаточно коснуться такой непопулярной в силу своей деликатности темы, как, простите, экскременты – увы, опять нерусское! В Словаре русского языка находим: «Экскременты... – Спец. Испражнения (кал, моча). {Ветеринар} знакомил меня со своей работой. Она была основана на химическом исследовании экскрементов. М. Горький. Ветеринар. {От лат. excrementum – отход, выделение} [CP Я : 4, 750]. Приведённый пример лишь подтверждает, что для языка наук, связанных с медициной, традиционно принято пользоваться латынью. Поэтому вошедшие в русский в качестве терминов урина, урология и проч. являются довольно поздними (с исторической точки зрения) заимствованиями и стилистически чётко определены. Этому есть вполне банальное объяснение: медицинская наука сформировалась относительно недавно. Оттого однокоренные с урина образования в словарях обычно сопровождаются специальными пометами, например: « Урина – Мед. Моча. {Лат. Urina}» [CPЯ: 4, 511] . В то же время стоит отдать должное отечественной медицине: наряду с латинскими терминами российские медики успешно употребляют исконно славянские наименования, когда речь идёт о необходимости сдать на анализы (да и не только тогда) продукты обмена веществ, выделяемые из организма натуральным образом. Здесь следует отметить, что слова эти – кал и моча – служащие наименованиями далеко не самых приятных, однако естественных вещей, не вызывают негативных ощущений в смысле их речевого употребления, в отличие от ряда других (о чём будет сказано ниже). Чем же это объясняется? Разъяснения следует искать у истоков формирования этого слова. С точки зрения этимологии существительное моча имеет довольно прозрачную семантику. В Словаре Фасмера находим прямое указание на связь этой лексемы со словом мокрый [Фасмер: 2, 666]. Образования с тем же значением и сходной фонетической оболочкой нашли распространение и в других славянских языках, сравните: укр. мокрий, блр. мокры , блг. мокър, сербохорв. м`окар, м`окра, чеш. mokry , польск. mokry и т.д. [Фасмер: 2, 641]. Однако древнейшая семантика основы мок(р)- полнее раскрывается при обращении к другим родственным, но неславянским языкам. Фасмер указывает на её общность с литовским, приводя в качестве иллюстрации следующее: makone ‘лужа’ , maklyne ‘грязь’, maknoti, maknoju ‘идти по грязи’ , imaku, imaketi ‘входить в болото’ – и даже обнаруживает связь с ирландским moin ‘болото, топь’[Фасмер, там же]. Для подкрепления этого положения можно добавить примеры и из современного латышского – makonis ‘туча’ (как порождение дождя), makties‘ хмуриться, заволакиваться, затягиваться, покрываться тучами’. Первичная невозвратная глагольная форма *makt со значениями ‘становиться мокрым, мокнуть, увлажнять’ из латышского исчезла (поскольку была вытеснена омонимичным глаголом makt со значением ‘жать’) [Karulis: 1, 563 ] . Балтийские лексемы семантически тесно связаны со словом моча в качестве наименования дождливой погоды или болотистого места, что также зафиксировано в ряде славянских языков. В древнерусском моча – это ‘дождливая погода’, в церковнославянском – ‘болото’ (а ‘моча’ – мочь), в словенском moca – ‘ненастье’ , а также ‘влага’ (и ‘моча’ ); в то же время в чешском, словацком, верхнелужицком (moc) и польском (mocz) – это ‘моча’ [ Фасмер: 2, 666 ]. Все перечисленные примеры являются иллюстрацией формирования древнейших лексических значений на базе общей индоевропейской основы *mak- c первоначальной семантикой ‘мокрый, мокнуть’[Karulis: 1, 563]. С фонологической точки зрения здесь представлена ступень чередования а:о и к:c < *kj. Относительно русского языка можно заключить следующее: с одной стороны, «соперничество» функциональных омонимов, с другой – усиление предметного компонента в семантике лексемы моча привели к тому, что на сегодняшний день в его литературной разновидности закрепился вариант в значении ‘урина’, а не ‘дождливая погода’. Столь же удивительная трансформация первичных значений обнаруживается при анализе семантики основы, в рамках которой сформировалась пережившая в неизменном виде многие эпохи лексема кал. В Словаре русского языка даётся очень краткое, в две строки, почти научное определение, а именно: «Кал... Содержимое кишечника, выделяемое при испражнении» [СРЯ: 2, 20]. По сравнению с этим дефиниции, приведённые в исторических словарях, значительно отличаются по объёму, иллюстрируя удивительные превращения, связанные с историей формирования фонологического облика слова. Лексема кал встречается в целом ряде славянских языков, однако, в отличие от русского, ей бывают присущи и другие значения, что свидетельствует о семантической конденсации, свойственной её базовой праоснове. Для сравнения: в сербохорватском кал – ‘грязь, лужа’ ; в чешском и словацком – ‘тина, грязь, слякоть, экскременты’ ; в польском – ‘ экскременты, лужа, тина’ [Фасмер: 2, 163] . Слово кал, зафиксированное в письменном виде уже в старославянском языке, бесспорно, славянского происхождения [Cтарославянский cловарь: 281]. Однако, относительно его индоевропейской праосновы у учёных нет единого мнения. С одной стороны, указывают на родственные отношения с др.-инд. kalas ‘сине-чёрный’, kalankam ‘пятно, позор’, а также с фонологически сходными образованиями из греческого (со значениями ‘чёрный день’ и ‘коза с пятном’) и из литовского (‘коза со светлым пятном на лбу’ и ‘туман’) [см. Фасмер: 2, 163]. С другой стороны, славянское кал сравнивают с греческим pel`os со значением ‘гуща, грязь, глина’ [Фасмер: 2, 163]. Но в таком случае можно говорить и о родственных отношениях с балтийскими образованиями: литовским pelke ‘болото, топь’ [Фасмер: 2, 163] и латышским pelke ‘лужа’ (И. Д.). Всё перечисленное свидетельствует синкретичном характере заложенной в лексеме семантики, что допускает возможность осуществления семантической контаминации, реализованной в глубокой древности. Экскременты – явление природное, а потому естественное, поэтому наши далёкие предки вряд ли находили его безобразным. Однако, будучи органическим продуктом «переработки», до возникновения земледелия они воспринимались лишь в качестве отходов, и для кочевых племён не представляли сельскохозяйственной ценности, а, наоборот, могли навести на след потенциального соперника или противника. Недаром у самых развитых млекопитающих (кошек, собак и им подобных) наблюдается инстинктивная «манера» закапывать свои «сокровища» в целях предосторожности. Восприятие экскрементов в качестве грязи и ненужных отходов, породило к ним отношение как к чему-то негативному, от чего следует избавляться. В житейской практике, как правило, избавляются от мусора и от сора. Любитель старины и мастер слова, непревзойдённый Владимир Даль, дал следующее определение сору: «Сор... дрянь, дрязг, пыль и пушина, обрезки, негодные и брошенные отстатки, наношенная ногами... просохлая грязь; обивки, мелочь, все, что выметают из жилья или выкидывают, как негодное» [ Даль: 4, 276]. Ниже им уточняется, что в говорах, например, вологдском (николаевском) также и навоз [Даль: 4, 276]. Со свойственной ему скрупулёзностью «наблюдая» эту лексему, В. Даль в качестве иллюстраций к существительному сор приводит и адъективные производные, например: соровая, сорная (яма и корзина), сороватый (т. е. сорный в меньшей степени); и далее уже секундарные субстантивы – сорность, сороватость. Среди них вызывает интерес образование, семантическая ёмкость которого не вызывает сомнений, а именно: соровщик – «мусорщик, парашник, выгребщик, золотарь, дермовщик, отходник» [Даль: 4, 276–277]. Наблюдения В. Даля ненавязчиво подводят к мысли о том, что однокоренной с существительным сор глагол сорить непосредственным образом связан с выходящим за рамки литературного языка наименованием процесса, который можно охарактеризовать как эвакуация продуктов обмена веществ из кишечника, т. е. (простите) срать. Возникает классическая, с точки зрения лингвистов-историков – представленная чередованием сър: сор – лексическая параллель с изначально сходным значением и общей базой формирования. Разъяснение последующей трансформации значений, заложенных в семантике исходной для них праосновы, попытаемся обнаружить обратившись к данным этимологии. Уверенный «тон» словарной статьи, подготовленной учёным-этимологом П. Я. Черных, лишний раз убеждает в том, что лексема сор (и однокоренные ей слова) «несомненно, находится в связи с вульг. глаг. серу» [Черных: 2, 188]. Это умозаключение проиллюстрировано цитатой из «Жития Аввакума». Кроме того, в качестве аргументов приводятся идентичные с фонологической точки зрения образования из других славянских языков, что позволяет вывести общеслаянскую инфинитивную основу. Далее исследователь заключает, что «старшее знач. слова сор могло быть «экскременты» (ср. знач. «навоз» в говорах)» [Черных, там же]. Подтверждая этот вывод, автор словаря указывает на возможные «родственные отношения» этого слова с подобными образованиями в исландском skarn (со значением: ‘нечистоты, грязь’) и греческом skor (‘экскременты, навоз’) и несомненные с авестийским sairya- (‘навоз, сор’) и латышским sarni (‘шлак, осадок, грязь’) [Черных: 2, 188]. Относительно балтийского элемента следует добавить, что в современном латышском слово sarni является многозначным и наряду с основными значениями ‘грязь, нечистоты, шлаки (в металлургии) ’в нём развилось переносное значение ‘пережитки’. В литовском языке также есть существительное sarvai ’плацента, менструация’, по всей видимости, родственное вышеназванным. Однако, по мнению этимолога К. Карулиса, в слове sarni, возможно, произошла контаминация значений, заложенных в семантике двух индоевропейских основ *ser - ‘течь, быстро двигаться’ и *sker- ‘испражнения, навоз’. В качестве аргумента им приводятся лексемы из литовского и латышского, восходящие к *ser -, но родственные лексеме sarni , это sarvalai и strutas ’гной’ [Karulis: 2, 156 - 157]. Не оспаривая эту точку зрения, всё можно допустить, что семантическая конденсация, присущая праиндоевропейской основе *sker-, в процессе исторических преобразований трансформировалась в синтез свойств, характерных для синкретичных субстанций. В дальнейшем, на новом витке спирали развития, это привело становлению дифференциальных признаков среди образований, которые позднее оформились в самостоятельные части речи, в частности, сор, сорить и... т.д. Наблюдения и реальный опыт наших предков с течением времени навели их на мысль что экскременты – это не всегда лишнее и ненужное. Однако как удобрения экскременты стали использоваться значительно позднее, вероятнее всего, уже после одомашнивания крупного рогатого скота. Отсюда возможная связь между словами, обозначающими наиболее целессообразных, а потому и распрострнённых в хозяйстве животных – коров и быков – с продуктом переработки, наименование которого принято относить в разряд грубого просторечия, а именно: говно. На синхронном срезе эта связь прослеживается при сопоставлении дошедших до наших дней балтизмов и славянизмов: govs ‘корова’ (латышскoe) и в современном русском говядина ‘мясо крупного рогатого скота’, а также белорусское гавяда‘ домашняя скотина’ , болгарское говедо и чешское hovado‘ корова, крупный рогатый скот’ и проч. (см. Фасмер: 1, 425; Karulis: 1, 305). Подтверждения общности происхождения этих лексем обнаруживаются в этимологических словарях М. Фасмера и К. Карулиса, где помимо указанных слов приводится областное говядо – в значении ‘крупный рогатый скот’. Там же выводятся древнейшие параллели не только из индоевропейских языков. Среди них наиболее убедительными из-за прозрачности фонетического сходства являются архаичное латышское govis ‘корова’ (<*guou-is), до сих пор сохранившееся в восточных говорах, древнеиндийское gau`s, авестийское gaus -, скифское gau в значении ‘корова’, ‘крупный рогатый скот’ и др. [Фасмер: 1, 425; Karulis: 1, 305]. Это дало основание для выведения индоевропейской основы, от которой, предположительно, была образована древнейшая лексема *g(u)ou-s в значении ‘крупный (рогатый) скот’ [Karulis: 1, 305]. Относительно наименованияэкскремента, созвучного приведённым примерам, М. Фасмер допускает, что оно, возможно, также родственно говядо ‘бык’ и первоначально означало «коровий помёт» [Фасмер: 1, 424]. Вероятно, значительно позднее, когда сей продукт животного происхождения стал повсеместно использоваться в сельском хозяйстве в качестве удобрения, за ним закрепилось наименование по признаку действия – навоз – семантика которого лишена негативности в отличие от рассматриваемого выше слова. В связи с этим следует отметить, что в Словаре Фасмера есть указание на предположительную связь данной лексемы с церковнославянским огавити и словенским «мерзкий», а также древнеиндийским «нечистоты, грязь», «испражняется», авестийским и армянским [Фасмер: 1, 424] . Это в очередной раз является подтверждением семантической многоаспектности общей древней праосновы и дальнейшей её дистрибуции, возникшей в доисторическую пору. [] Кстати, уже значительно позднее, говоря об органических удобрениях, стало принято употреблять слово латинского происхождения фекалии, которое воспринимается в качестве термина и лишено отрицательной коннотации. «Фекалии – Спец. Органическое удобрение, состоящее из мочи и кала человека {От лат. faex, faecis – осадок, отстой } » [CPЯ: 4, 557] . Исследование слов, объединённых общей семантикой и тематически обозначенных как экскременты, вовсе не является самоцелью, а направлено на постижение механизма формирования новых лексических значений. Наблюдая за движением мысли от конкретного к абстрактному, можно приблизиться к пониманию общей философской идеи происхождения и природы человеческого слова. Экскременты – непременный атрибут жизнедеятельности земного развитого существа – в отличие от многих природных реалий пока не поддаются видоизменению. Поэтому их наименования, очевидно, сформулированные в языках в глубокой древности, способны приподнять завесу над таинством формирования вторичных лексических значений. Кроме того, этот древнейший лексический пласт даёт представление о явлениях и процессах типологического характера, выводя исследователя за рамки одного языка, понуждая его обращаться к фактам многих языковых групп. Лексический материал, который можно ограничить тематическими рамками под рубрикой очищение, подводит к мысли о том, что в жизни балтийских и славянских языков существовало как бы два доисторических периода: этап созревания в недрах индоевропейского языкового состояния в качестве единой субстанции балто-славянского праязыка и этап его выделения и самостоятельного существования определённый отрезок времени. Примеры слов служат подтверждением того, что основные составляющие, на базе которых в дальнейшем формируется единый балто-славянский корень, общеиндоевропейские. Однако фонологический облик корня, обретающий конкретику содержания, уже балто-славянский.
Литература
И. Диманте [2003]. Кто такой золотарь? Х Международная научная конференция по функциональной лингвистике. Сборник научных докладов. Ялта 29 сентября – 4 o ктября. C. 95 – 96. Даль – Владимир Даль [1978 - 1982]. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1 – 4. М.: Русский язык. Коневецкий – А. К. Коневецкий [ 1989 ]. Историческая грамматика русского языка. – Вильнюс «Мокслас». Мартынов – В. В. Мартынов [1983] . Язык в пространстве и времени. – М.: «Наука». Семёнова – М. Семёнова [1994]. Сопоставительная грамматика русского и латышского языков. – Рига: SIA ’’Vards’’. Срезневский – Срезневский И. И. [1893 - 1903] . Материалы для словаря древнерусского языка. В 3-х тт. – С.- Петербург. СРЯ – Словарь русского языка [1981 - 1984]. В 4-х т. Под ред. А. П. Евгеньевой. – 2-е изд. – М.: Русский язык. ССРЛЯ – Словарь современного русского литературного языка [1948 - 1965]. I – XYII . Изд. АН СССР. Ст сл – Старославянский словарь (по рукописям Х – Х1 веков) [ 1994 ] . Под ред. Р. М. Цейтлин, Р. Вечерки и Э. Благовой. – М. : Рус. яз. Фасмер – М. Фасмер [ 1986 - 198 7 ]. Этимологический словарь русского языка. В 4 т. – 2-е изд., стер. – М.: Прогресс. Черных – П. Я. Черных [ 1994 ] . Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1 – 2. – 2-е изд. стереот. – М. : Рус. яз. Эндзелин Я. Древнейшие славяно-балтийские языковые связи. - ’’ZA Vestis’’, 1952, N 3. Karulis – K. Karulis [1992]. Latviesu etimologijas vardnica: 2 sej. - Riga: Avots.
