Е . Ахутин А. В.

ФИЛОСОФСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ДИАЛОГА КУЛЬТУР

Выступление на XVIII чтениях гуманитарного семинара

      Мы с Ириной Ефимовной Берлянд представляем здесь группу, которая образовалась очень давно просто на дому Владимир Соломоновичем Библером. Он и руководил нашими занятиями более 30 лет. Я надеюсь, что это имя всем известно. На мой взгляд, это один из крупнейших философов, причем философ в строгом смысле слова, в классическом смысле этого слова, то есть в том смысле, в каком философия называлась исстари первой философией. Философствующих, не просто специалистов, очень много, но больших мастеров философского дела в смысле первой философии очень мало. Владимир Соломонович был одним из таких философов.
      Тот поворот первой философии, классической философии, который связан с именем Библера, называется Диалог культур. Группа наша так и называется. На основании этой философии или, как выражался Владимир Соломонович, в виде некой проекции этой философии в сферу образования была сложена концепция начальной и средней школы под названием Школа диалога культур. Очень важно понять, что концепция этой Школы диалога культур базируется на чрезвычайно глубоких философски–аналитических продумываниях как современной ситуации, так и всей истории европейской культуры. К сожалению, только европейской, поскольку мы не могли выглянуть за пределы европейской культуры.

      Проект был разработан, и так или иначе был опробован в разных ситуациях. Об этом расскажет Ирина Ефимовна в нескольких словах, а мне хотелось бы сейчас в своем выступлении в очень кратких чертах дать понятие о том, что такое диалог культур именно как философия и почему нам кажется чрезвычайно важным связывать проблемы образования не только с практическими проблемами нашей жизни, социальными проблемами, психологическими и так далее, но и с всерьез философскими проблемами.
       Сказать попросту, философия – это такая мысль, которая заглядывает далеко вперед. Заглядывает далеко вперед не потому, что она обладает каким-то пророческим ясновидением, а потому что она вглядывается в суть вещей. То, что у нас будет, не сваливается на нас с неба, оно кроется в сути вещей, оно там уже есть – это будущее. Так вот философия от греков и до наших дней заглядывает в суть вещей, а потому видит не столько настоящее — в настоящем, как известно, философы то и дело падают в колодцы — сколько в будущее. И послушать довольно сложные, витиеватые до заумности часто фразы философов стоит потому, что там невнятно, невразумительно для нашего настоящего слуха, быть может, говорит будущее. Когда же складывается проект школы, то эти две вещи неизбежно совмещаются: ведь школа готовит, или собирается подготовить как-то, сформировать человека не для настоящего, а для будущего, а готовит для настоящего, то есть для прошлого. В этом большущий конфликт вообще системы образования не только у нас, но вообще в мире. Она так устроена, она инерционна. Ее парадокс, а точнее сказать, ее колоссальная драматическая сложность состоит в том, что готовя человека для будущего, она вся обращена в прошлое.
       Но об этом речь пойдет во второй части, а я все-таки немножко собираюсь вам сказать о философской основе концепции диалога культур. Вот тут Алексей Романов во вступительном слове уже хорошо наметил путь, можно последовать за ним. Платон действительно определял просто-напросто элементарное человеческое мышление — поскольку мы мыслим, каждый из нас философ. Мышление – это безмолвный разговор души с самой собой о том, что ее озадачивает. Что это значит «разговор души с самой собой»? Разговаривать могут два человека, два субъекта, говоря техническим термином. Два субъекта . Обратите внимание, это простенькая нехитрая формула, казалось бы приемлемая сразу, уже намекает на какое-то странное обстоятельство, связанное с элементарным актом нашего мышления, элементарным актом, повторяю, а не какого-то сложного философского мышления. Мысль всегда предполагает двух субъектов, это разговор с самим собой, но разговор, расщепленный надвое. Почему это обстоятельство важно подчеркнуть для того, чтобы понять, как возможно философствовать, почему Платон обращает внимание наше именно на такое понимание элементарного события человеческого мышления? Потому что с мышлением дело обстоит далеко не просто. Мышление, решающее свои задачи и проблемы, базируется на некоторых основаниях, началах. Согласно классическому Аристотелевскому определению философии, она ставит вопрос о первых (или последних) основаниях, речь в ней и идет о фундаментальных основопредположениях. Но на каком же основании может стоять мысль, ставящая вопрос о первоосновании? А если она не имеет основания, то как же она станет решать свою философскую задачу? А задача-то не из пустяковых, задача о том, что служит базисом всех разговоров, размышлений, причем не только отвлеченных, но, например, и этических, и политических. Вот тут, у этих первых начал, разговор души с самой собой, который можно надеяться завершить, отыскав путь от тематической проблемы к надежному основанию, развертывается в нешуточный спор о первичности первооснов.
       Еще раз: я могу успешно мыслить потому, что у меня есть некоторые основоположения, то есть то, что я сомнению не подвергаю. В науках это называется аксиомами. В любых наших жизненных размышлениях, в практических проблемах мы можем что-то решить только потому, что мы что-то положили несомненным, очевидным, само собой разумеющимся… Разумеется, мы можем обратиться к этим началам и подвергнуть их сомнению и обосновать их. Почему? Потому что есть, видимо, еще более глубокие начала, которые уж точно несомненны. Итак, мы доходим до того, что философия называется первоначалом, и это первое начало самоочевидно, или самообоснованно. Вот тут начинается то, что я называю «философским бормотанием», потому что — что это такое, это первое начало, на котором все держится, а которое само, вроде бы ни на чем не держится? Об этом так и говорят: «Ну это самоочевидно !» или «это общепринято» или «факт» или «а как же иначе». Но самоочевидно – это плохое обоснование. Сколько ни говори – это не мне очевидно, это самоочевидно — все равно останется: мне очевидно (да и то не всегда). Нужна какая-то логика самоочевидности.
       Это первоначало связано не с тем, что человек думает о чем-то, а с тем, откуда, опираясь на что, в свете чего человек думает, то есть – кто он есть. Вот это и есть основание того, чтобы понять этого мыслящего существа как субъект. То есть мысль – это не только система наших знаний, а мысль – это еще и субъект, который эту систему каким-то образом полагает, порождает. Вопрос в том, каким образом или какой логикой.
       Так вот, как нам подсказывает Платон, мысль устроена таким образом, что для того, чтобы подумать о самом себе, как сказал Алексей, для того, чтобы подумать о своей субъектности, мне нужен другой субъект, иначе я никогда свою основоположение, первоначало не смогу сделать предметом мышления – я сам себе всегда голову заморочу, я сам себя всегда смогу убедить, я сам скажу, что это самоочевидно и только другой субъект может сказать: «Это ты мне докажи, а себя-то ты убедишь». Теперь обратите внимание, что происходит в голове одного и того же человека: это не шизофрения, это называется мышлением, это нормальное человеческое мышление. Когда человек начинает мыслить из себя вовне, а именно: мы установим, мы постановим, мы, основываясь на некоторых первопринципах, теперь будем решать задачи, как-то у нас говорилось в свое время на съездах партийных: наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи! Обратите внимание: как только в каждом из нас появляется такой оборот – ну все, теперь уже все ясно, за работу – мышление прекратилось, началась работа. А работа, что ж, надо делать, надо вещи делать, достижения достигать. Так вот, философия (за что ее и не любят люди практической складки, люди, которые понимают, что у нас колоссальное количество практических проблем, подлежащих немедленному решению, и надо дело делать, а не разговоры разговаривать) философия их страшно раздражает, потому что она оборачивает человеческое внимание назад, к этим самым предпосылкам, к этим первоначалам. Вот об этих первоначалах и речь.
       Эта небольшая экспозиция философии показывает, что решать философскую задачу о первоначале в одиночку невозможно. В одиночку не в психологическом смысле слова (психологически нужна как раз предельная сосредоточенность, предельное одиночество), а в смысле — не предположив, не допустив, не сконструировав даже другого субъекта. Причем, тотально другого, на другом начале, по-видимому, стоящего. Только тогда он достаточно другой, чтобы заметить сомнительность моего первоначало,
       Думаю, многие из вас уже узнали, уже увидели, что эта картинка, эта ситуация продумана очень глубоко совсем в другой сфере, не столько в философской, сколько — трудно определить этот жанр — я имею в виду Михаила Михайловича Бахтина. Его идея диалогизма, — диалогичность, пронизывающая всю человеческую речь, словесность и культуру в целом. Только там, говорил Михаил Михайлович Бахтин, есть культура, где есть граница с другой культурой, только на этой границе с другой культурой культура окончательно сбывается в качестве культуры. Культура существует на границе. Определение для современного мира чрезвычайно провокационное, радикальное, — то есть такое, какое и должны высказывать философы. Культура существует только на границе с другой культурой. И это значит, что только здесь мы выходим в измерение, которое может быть названо культурным. Если, напротив, культура оборачивается в нечто самоизолирующее, самосохраняющее, как традиция, своеобразие, самобытность, — в качестве такой монологической и моноцентрированной замкнутости она из области культуры, по Бахтину, выпадает.
       Вот я, видите, уже должен оговариваться, по Бахтину, по Библеру. Я возвращаюсь к началу своего сообщения и хочу сказать вот что. Эта самая концепция диалога культур была придумана Библером и нами вместе с ним обсуждалась очень давно. Я думаю, почти лет 40 назад. Тогда это словосочетение – диалог культур – было редким, мы говорили – диалог культур – и могли надеяться, что или нас с удивлением спросят: «Что это такое?», – или будут знать: «Вот они что-то там придумали». Теперь словосочетание «диалог культур» мы можем встретить на названии какого-нибудь кафе – настолько оно распространенное, и в газетах, и в интернете – где угодно. Тогда возникает острый вопрос: «А вы-то что имеете в виду, когда говорите о диалоге культур, – вы, ученики Библера?». Вот поэтому я и должен очень постараться, чтобы определить, уточнить, описать, в каком смысле говорим мы о диалоге культур, в каком смысле говорим мы о культуре. Если уж диалог культур у нас на каждом углу – нельзя шагу шагнуть, чтобы не попасть в какой-нибудь смысл слова культура. Вот например, у нас (я надеюсь, больше известно, чем у вас): «Ну, посидели, выпили, все культурно», или «культура бактерий» и — первобытная культура, христианская культура, тайская культура.
       А есть еще другое понятие культуры, например, мы говорим «культура слуха». Это не значит просто развитый музыкальный слух. Развитость музыкального слуха как культура слуха это значит приспособленность его к разным возможным музыкальным структурам, так сказать, многонастроенность. Скажем, китайская музыка или индийская музыка для нас звучит диковато. Это и означает, что само ухо, культурное ухо, не физиологическое, а культурное ухо сформировано у нас другой музыкой. И когда мы говорим «культура музыкального слуха», это означает, что это культурное музыкальное ухо вмещает в себя возможность переформироваться, перенастроиться. Европейская музыка 20-го века во многом построена не на определенной музыкальной структуре, а на способности уха переобразовыватся, перенастраиваться по ходу дела, даже по ходу одного и того же музыкального произведения оно умеет перенастраиваться на совершенно иную музыкальную культуру. Музыка музык, игра не только стилями, но разными музыкальными культурам, – вот что такое музыка 20-го века.
       Точно так же мы можем говорить о культуре зрения – это живопись. О культуре поэтического слуха, о культуре, наконец, мышления. Вот видите, тут мы уже выходим за рамки понятия мышления в таком элементарном, психологическом смысле, почти психологическом смысле, о котором я говорил вначале в связи с Платоном. Мы можем говорить о целостной культуре мышления. Когда мы говорим о культуре мышления, мы соприкасаемся с тем, что Гегель называл объективным духом. А это значит, что когда мы мыслим, мы мыслим культурно, то есть сообразно тому, как мысль работает и действует в культуре, а не только у меня в мозгу. Это может быть только потому, что мыслящее “я” образован образованием, здесь «я» стоит в кавычках образования: я кое-что читал, кое-что продумал, вместе с Алексеем Романовым вчитывался в Платона, ходил по путям его мысли Аристотеля, Декарта, Хайдеггера, Дерриды… Ходил, двигался, формировался – и вот этим я мыслю (если удается), это и называется культурой мышления, а не просто психология и физиология мышления. В каком смысле, следовательно, говорится о современной (возможной) культуре мышления, когда мы говорим: «диалог культур» есть форма современной философии?
       Я обращаю ваше внимание вот на что: первая книга Владимира Соломоновича Библера называлась «Мышление как творчество», а вторая — «От наукоучения к логике культуры». Вы знаете, что наукоучения – это самоназвание европейской философии 19 века, послекантовской. Но вообще говоря, под титул наукоучения, подходит самоопределение всей философии Нового времени как обоснования науки, обоснование смысла научности научного мышления. Вот это очень важно заметить. Философия, первая философия, то есть то, что мыслит об универсуме, о том, что значит быть человеком, что значит «чистый разум», то есть разум как таковой, что значит бытие, к которому этот разум стремится, чтобы что-то узнать, — эта философия в Новое время определила себя как наукоучение. Почему?
       Ведь в Средние века мы ничего похожего не встретим – философия всегда определялась иначе. Ее определяли как служанку богословия и очень правильно определяли. Ведь и теперь, именуясь наукоучением, философия понимает себя тоже служанкой, но обслуживает она теперь не богословие, а научный разум. Она его обслуживает. Она его методология, гносеология, теория познания. Она его обосновывает, продумывает, критикует, но для того, чтобы это был хороший научный разум. А в Средние века философия занимается совсем другим делом. Она обслуживает совсем другое. Она обслуживает богословие, то есть слово о Боге, слово Бога, откровение ну и так далее.
       Теперь, уже заподозрив кое-что, мы обращаемся вместе с Алексеем Николаевичем к Платону, к античности, и спрашиваем, а как там философия себя определяет? Разумеется, она определяется не как наукоучение и не как служанка богословия. Тут трудно заметить ее самоопределение, понять смысл философской служебности. Философия в античности определяет себя как некоторое обоснование космоса, причем космос надо брать в греческом смысле, не вселенная, а красота, прекрасное устройство всего и каждого. Это уже наводит нас на мысль, что философия в первых, начальных и последних основаниях каждый раз не просто думает некоторым абстрактным умом, она исходит из того, как он — «чистый разум» — в определенную эпоху сложился. В Новое время он сложился в виде нашей науки, той самой науки, которая работает не только в естествознании, но и в гуманитарной сфере. Все наши социологии, лингвистики, культурологии и так далее – все это аспекты научного разума, того разума, о котором говорил Кант, Гегель, Декарт, Лейбниц. По-разному, разные стороны этого разума они обосновывали, обнаруживая его подспудные механизмы, глубинные антиномии и скрытые возможности.
       Философия думает о мире, о первых основаниях, исходя из определенным образом сложенного разума, двигаясь в определенном “логосе“, в определенной онто-логике. Значит, философия анализируя вообще мир, вообще человека, всегда исходит из определенной логики понимания мира, человека и самого понимания. Она движется по путям этого сложившегося разума, движется к его началу с тем, чтобы его обосновать, доказать как разум вообще, всеобщий, чистый. Это ее вечная задача, парадоксальная задача – как обосновать то, что является основанием всего остального. Изнутри все находится в некоторой системе связности, поскольку базируется на некотором первоначале, принципе. Например картезианском первоначале. Мы с вами до сих пор мыслим, знаем или не знаем это, хотим или не хотим понимать, картезиански: методично выясняя «механизмы» разных явлений, устанавливая законы «объективного положения вещей» в пространстве-времени, методично устраняя свою субъективность из этого положения вещей... Так вот, как же обосновать, что все это правильно, истинно, что мы таким образом в самом деле касаемся существа вещей? Как обосновать сами картезианские принципы? Если все на них — ясных и отчетливых — основывается, то где и как обосновывается, что они “в самом деле” ясные и отчетливые, более того — что именно ясность и отчетливость есть критерий объективности, а такая объективность может считаться истиной? Кому ясно, в силу чего отчетливо? Кто это ego cogitans ? По какому праву эта res cogitans присвоила себе роль судьи истинных суждений? Такие вопросы выводят нас за рамки того эпохального склада мышления которым все еще сложено мышление каждого из нас, даже если он/она никогда никакой наукой не занимались. Философия же как мыслящяя об этом складе (“логосе”) имеет дело не просто с нашим психологическим мышлением, а с тем, что Кант назвал бы трансцендентальным субъектом. Какой же субъект думает в философии об устройстве трансцендентального субъекта? Не открывает ли она онтологическую возможность другого, иначе устроенного трансцендентального субъекта, чтобы уметь говорить о первым. А вместе с тем не переходит ли она таким образом вообще в другой горизонт, туда, где коренятся возможные начала, принципы, универсумы и чистые разумы?
       А ведь мы уже заметили, что такие субъекты существуют, во всяком случае в нашем философском воображении. Вот например средневековый “субъект” (мир-разум), он же на своих основаниях стоял, тоже обоснованных, тоже логичных, — вот что самое главное. Это не просто подчиненность разума откровению и вере,, это вполне определенная логическая архитектоника интеллекта. Когда Августин нам говорит: «верую, чтобы понимать, понимаю, чтобы верить» — это означает, что вера не просто какие-то иррациональные прыжки в какие-то заоблачные высоты, вера держится определенным пониманием, определенной логикой движения мысли и держится все это тоже на своих началах.
       Вот примерный очерк того, что такое культура мышления.
       В таком смысле можно сказать: «Есть средневековая культура мышления». Есть культура мышления Нового времени. Они друг о друге, кажется, ничего не знают. А нам в XX веке важно именно их знание друг о друге, граница, до которой господствовала одна логика разума, после которой победоносно росла и укреплялась в себе другая. Нам — теперь — важно, что происходило (и где-то под спудом продолжает происходить) на границе. На заре Нового времени, в XVI - XVII веках, не только наука, но вся культура была пронизана ожесточеннейшими спорами именно со средневековой системой мысли. Не с верой и с суевериями, не с церковью и догмами, а с системой мышления, с образом мысли, ставшим само собой разумеющимся. Вы можете открыть сочинения Галилея, его диалоги «О двух новых системах мира», и вы увидите, как борется Галилей не с верой в Бога, он сам верующий человек, добрый католик, а с некой логикой мышления, определяющей вовсе не метафизические или богословские системы, а все вплоть до повседневных очевидностей . Он выбрал себе в собеседники Симпличио — простака в переводе на русский язык — простака из Средневековья, простенького аристотелика. Что значит простенького? Мы с вами все такие простенькие в отношении к нововременной культуре. Простенький, это значит: для него это самоочевидная вещь. Он видит вещи, как говорили в эпоху Просвещения, в естественном свете разума. Точно так же, как мы, — не замечая, что наш “естественный разум” (научный) столь же “естествен”, что и средневековый для Симпличио. В свете своего естественного разума то, что говорит Галилей — для Симпличио полный абсурд. Галилей же (его герой Сальвиати) с философской ясностью понимает, что трудность не в том, чтобы предъявить опыты и математические доказательства, а в том, чтобы перестроить логику (онтологику) мышления, изменить разум. Очень интересный для себя психологический опыт попробовать встать на позицию этого Симпличио, описанную у Галилея очень драматично. Он художник, он писатель, Галилей. Встаньте на позицию Симпличио и увидите: «Что вы говорите?! Если б земля крутилась, да еще сразу тремя движениями, мы бы все попадали и нас бы унесло, как с карусели». Увидеть это достаточно просто. У нас выражений достаточно. Вся работа Галилея в этих диалогах состоит в том, что он методично, с помощью экспериментов перестраивает логику мышления этого Симпличио. Для того, чтобы эти все законы падения тела и прочее стали убедительными, нет возможности это показать на экспериментах, потому что они все в идеальном мире происходят. Ведь все научные законы справедливы только для идеального мира (курьез в том, что эти идеализации, математические химеры мы и считаем самой объективной реальностью). Так вот надо суметь этого человека, живущего в одном идеальном мире, перестроить его сознание, ход мыслей так, чтобы он попал в другой идеальный мир. Действие вообще-то говоря не очень законное с точки зрения доказательств.
       Думаю эти предварительные примерчики может быть помогут понять, о чем идет речь в заглавии второй книги Библера. Вернемся же к этому названию и подумаем: «От наукоучения к логике культуры». Мы заметили, что сама философия как наукоучения – это философия, обращенная к мышлению о том, как устроено мышление в определенную эпоху, в определенной культуре. А не вообще. Хотя и вообще, потому что это чистый разум, разумеется, логика, логика, продуманная философами Нового времени от Декарта до Гуссерля, логика, направленная на выяснение истины, и вместе с тем это логика, присущая определенной эпохе европейской культуры. Вот когда мы это поняли, анализируя философию как наукоучения, тогда мы, может быть, начнем понимать, что значит второе слово. Не просто культура, не культурология, не учение о культуре? А учение о логике культуры.
       Мы можем много о культуре говорить разных красивых вещей и спорить, и рвать волосы друг другу, но сказать, что культура есть определенная логика – вот это уже трудно понять. Культура – это целостный мир, богатство чувств, деяний, творений, культура это сокровищница ценностей. Причем тут логика? Но Библер говорит о культуре только в этом смысле. Вот вам очень острая бритва, с помощью которой мы отсекаем точный смысл культуры, который берет Библер, и только об этом смысле он говорит в своей философии и только в этом смысле культура значима как философская тема. Только в том смысле, в каком культура есть определенная логика. Это два слова – логика культуры – раскроются немножко, если мы увидим, что они обратимы. Есть у культуры логика и есть у логики культура. Есть, к примеру, новоевропейская культура логики, логичного мышления. Конечно, это не формальная логика, которая говорит о том, как нам не ошибиться, когда мы строим фразы. Это логика мышления о существующем. О существующем мы, опять-таки, мыслим, а не просто его осязаем, глазеем на него и вслушиваемся. Любую вещь в целостности ее бытия, а не в отдельных чертах, мы мыслим, а потому она — как и смысл самого бытия — присутствует в определенной логике, онтологике. Поскольку мышление имеет определенную логику, то есть способ, чтобы добраться до того, что есть.
       Так вот, у этой логики имеется культура, то есть некоторый особый склад, между тем она, логика, по определению, всеобщее. Почему? Об истине речь. Логика есть там, где речь идет об истине. Истина одна, а нам говорят, что нет, есть определенная особо культура логики, которая говорит об истине, конечно, но определенным, особым образом. Разве не так? И противоположный тезис, который не менее странен: культура особенная вещь. Сегодня мы живем, как говорится, в мультикультурном мире. Их, культур, очень много, чтобы не сказать, навалом нынче в мире. Это все особенные вещи. И эти особенности культуры так и описываются – есть этнопсихологичекое понятие культуры, есть то, что называется словом ментальность, которая определяет целостность культуры особой, вот этой этнической, ну и так далее. Культура определяется как нечто особое, не всеобщее, на всеобщность некоторой особой культуре претендовать вроде бы как-то неделикатно. То есть кто-то и будет претендовать, что вот как мы мыслим, так оно и есть по истине. Но чаще когда говорят, что мы живем в своей культуре, у нас есть собственная культура, имеется в виду: о, у нас есть свои ценности, свои традиции, свои привычки, свои нравы, свой язык. И надо набраться очень большой дерзости, чтобы сказать: мы, только мы в нашей культуре — условно назовем ее селькупской — мыслим не по-своему, а правильно, самим “чистым разумом”, у нашей селькупской культуры разум, а у всех остальных ментальности. Если забыть на минуту, что так и говорит наша научно-техническая цивилизация (забавно, что иные культуры соглашаются быть всего лишь своеобразными ментальностями, и заботятся только о благоустройстве своей резервации), мы немедленно возразим, что так говорящий слишком много на себя берет. Тем не менее такая дерзость есть единственное условие выйти на ту границу, где возможен диалог с другой культурой.
       Я хочу на этом обстоятельстве, достаточно еще далеком от сути дела, немного остановиться. Основной поворот философии диалога культуры можно было бы определить таким образом: это философское учение о том, что всеобщность может быть — и даже не может не быть — особенной,. Это на гегельянском языке сказанная фраза, передает суть дела: всякая претензия мысли на всеобщность, то есть на то, чтобы владеть чистым разумом, умом как таковым, имеет однако определенность внутри себя, особенность. Всякая претензия разума стать чистым, универсальным, то есть просто разумом, естественным светом, в котором может быть открыта сама истина, вот эта претензия, доводимая философией до предела, и обнаруживает предел, определенность разума, продумываемого философией с целью обосновать его чистоту и естественность. Это с одной стороны, а с другой, всякий опыт человеческого бытия, особый способ человеческого бытия в мире, в истории, бытия, развертывающегося, может быть, на очень небольшой территории и недолгое время, как классическая Греция, потенциально несет в себе свою особую всеобщность, то есть навсегда значимость, культурный смысл. То есть о культуре мы можем говорить там, где есть хотя бы возможность представить свою эту особенность как некое открытие, чуть ли не откровение о человеческом бытии вообще.
       Здесь есть, как положено всегда во всякой концепции, два понимания, которые ею отстраняются в качестве неподходящих. С одной стороны, всеобщность есть общеусредненность. Например, общечеловеческие ценности. Мы очень много спорили и до сих пор спорим об общечеловеческих ценностях. Их нельзя нигде отыскивать, как только в произведениях определенной культуры. Например Библия — это культурное произведение, она принадлежит особому миру, вовсе не набор обще-душе-полезных поучений. Как только мы начинаем извлекать такого рода произведения из разных религий, ставить их в ряд с разными мудрыми трактатами, и черпать из этой свалки опустошенные моральные нормы, все выцветает, бледнеет и теряет какой бы то ни было смысл, потому что свой смысл они имеют каждый в своем произведении, в своей системе, в своей культуре, но культуре, претендующей на всеобщность. И вот когда мы это заметим, когда сумеем переориентировать наше внимание, обращенное к общности, к истине, с общности в смысле усредняющего обобщения на общность в смысле общения вот этих вот претензий или опытов бытия человека, тогда мы повернемся туда, куда обращает наше внимание философия В. Библера.
       Эту часть резюмирую таким тезисом: основной пафос, не будем говорить про теорию, пафос, почти можно сказать – идейный пафос, - философии диалога культур Владимира Соломоновича Библера – это пафос всемирно-исторического общения. В каждой философии, в каждой культуре содержится то, что Платон называл идеей блага. А идея блага это то, что делает мою мысль мыслящей, а мыслимое мыслимым и так далее. Так вот, идея блага, которая намечена, если можно так возвышенно сказать, философией Библера, эта идея человека, живущего в условиях всемирно-исторического общения. Это есть основной и главный пафос этой философии – всемирно-историческое общение. Значит, не только всемирное, то есть касающееся сегодняшнего дня, но и историческая.
       К какой бы языковой, национальной культуре мы ни приписывали себя, мы все с вами, хотим мы или не хотим, принадлежим одной новоевропейской культуре, все еще принадлежим, хотя, как говорят, она уже завершается. Но тем не менее все мы там образованы, наша логика мышления устроена по этим канонам, по канонам новоевропейского мышления. Это мышление приучило нас к тому, что есть некая магистральная линия, столбовая дорога в развитии человечества. Чтобы это увидеть достаточно наглядно, мы можем прочитать основные классические труды великих европейцев, начиная с Гердера. В его «Идеях к философии истории человечества» показано, как множественность самых разнообразных культур, народов, языков и так далее, как они, все эти нации, в историческом потоке, в историческом движении общаясь друг с другом, разговаривая друг с другом, входят в общий мир, устраивают и образуют единое человечество. Человечество и человечность выражаются одним словом одинаково – это то, что по-латыни humanitas . Так вот, это и есть, во-первых, сообщенное человечество, во-вторых, воплощенная человечность. Там, где это многообразие удалось соединиться в коммуникации, коммерции — в общении — возникает один образ человечного человека. Мы движемся от некоего еще нет к тому, что уже — да. От того, что еще ищет путь, и полно предрассудков, так или иначе ограничено своими особенностями к тому, куда ведет столбовая дорога истории человечества, а идет она вперед (конечно, такое может быть только при удаче, все в любой момент может быть разрушено, но если нам к чему-то стремиться, за что-то бороться, то за это). Это движение вперед, эта линия мирового развития или, говоря попросту, пользуясь термином эпохи просвещения – это прогресс. Прогресс всемирно-исторический, это прогресс не технический, это само-собой, не об этом речь. Прогресс – в человечности человека.
       Так вот, концепция диалога культур Библера пворачивает этот образ как бы вспять. Не в том смысле, что все надо рассыпать обратно в самые мелкие этнические самобытности, устроить такой этнический зоопарк, а в том смысле, что вот эта идея человечности человека в каждой культуре своя, может быть потенциальная, а может быть актуальная как в античной, средневековой, из тех, которые мы знаем. Своя идея человечности человека. Равно своя идея, как сказал бы Мартин Хайдеггер, по-русски трудно сказать, мог сказать « Welten der Welt »» то есть того, что значит «быть миру», «быть миром», это тоже определенная идея, а не некоторая естественная, открыто перед глазами лежащая действительность. Так вот культура определяется не какими-то особенностями еще недочеловеческой человечности, а тем, что она несет в себе собственную, универсальную идею человечности, что значит быть человеком.
       Это первое. И второе. Для культуры, для того, чтобы мир цивилизации, то есть некой существующей исторической общности, чтобы он приобрел характер культуры, необходимо, чтобы эта идея человечности, как и идея мира, как и идея Бога, идея мышления были не просто ей сформированы и чтобы она просто была носителем этой идеи, они должны обладать еще одним качеством – обращенностью, как бы посланностью другим. Есть прекрасный образ, который придумал Мандельштам и которым пользовался Библер: каждая культура есть культура в той мере, каждая цивилизация становится культурой в той мере, в какой она свою универсальную идею кладет как тонущий пассажир, матрос тонущего корабля, в бутылку и кидает ее в океан истории для того, кто ее найдет. Вот это Библер называл чертой культуры: она адресована как SOS другим людям в их собственном опыте быть человеком в мире. Такова характеристика всех произведений культуры. Они посланы. Это, конечно, еще раз замечу, сопрягает философию Библера с философей Михаила Михайловича Бахтина. Это его идея, что все человеческое в мире, все, начиная от бытовых приборов и разных хозяйственных принадлежностей до великих произведений имеет характер обращенности, всегда заключает в себе того, кого он предполагает как адресата, к кому обращено.
       Любая метафизическая система, любая математическая теорема обращена к кому-то. Форма доказательства, например. или то, что называют интерсубъективностью, ориентация на внесубъектность, сверхличность и так далее, все обращено, все есть зов «Спасите наши души!» и только это качества любого произведения, любой вещи делает эти вещи вещами культуры.
       А это говорит еще об одном: культура, это не столько то, что существует тогда, когда существует цивилизация, обладающая этой культурой. Не столько это. Цивилизация может погибнуть по историческим обстоятельствам, а то, что может остаться, и переносится в века, сколько бы ни длилось человечество, это культура. Так любой поэт будет значим в качестве поэта, в качестве самого себя, пока будет хоть один пиит в мире, «и буду славен я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Стало быть, культура это существование вещи после смерти цивилизации, в которой эта вещь возникла, значимое существование, просто как у нас стоят на полках книги Гомера, Шекспира, — стоят на полках не потому, что я культуролог, не потому что я культурно-образованный человек и хочу в этом качестве покрасоваться, а потому что это значимо для меня больше, чем исторический источник. Если я прочитал так, что ничего другого кроме сведений там о Вавилоне не узнал, то грош цена этому научному исследованию. Культурное значение вещь приобретет, когда она есть раз и навсегда, как Библия, как Гомер. Форма существования вещи, которая такова, что переносит эту вещь в века, и главное, позволяет другому ее распечатать, а потом и прочитать как обращение лично к нему, от человека к человеку – вот эта форма есть форма культуры. Поэтому, по Библеру, культура – это сфера произведений. Мы опуститься с метафизических высот в самое простое для нас и понятное. Что такое культура, если бы мы спросили у Библера. Он бы ответил, это сверхпроизведения, это поэмы, это скульптуры, это трактаты философские, это научные трактаты, но понятые как произведения как то, что несет в себе особо-всеобщий смысл и мира, и человека, и разума, и бытия, – особо-всеобщий смысл.
       Последнее, что я хочу сказать. Вы понимаете, все, что я вам рассказал, это только введение в философию, потому что она содержит в себе — слава Богу, удалось и Владимиру Соломоновичу ее достаточно разработать и кое-кому из его коллег дополнить — обширные и конкретные исследования. Имеется то, что мы могли бы назвать не морфологией культур, а морфологикой культур. Античность, например, довольно подробна рассмотрена как эйдетическая культура, культура эйдетического логоса. Средние века слабее, но кое-что есть. Средневековая культура понята как культура причащающая или, как выражался Владимир Соломонович, бытие в округе храма. Это определение охватывает всю культуру Средних веков, включая словесность от житий до схоластических трактатов, архитектуру, фресковую живопись — все как целое, Ведь это еще одна очень важная характеристика культуры – целостность, связанность разных сторон научности, эстетичности, этичности, в какой мере это все есть нечто целое. Так вот, эта целая средневековая культура может быть описана как бытие в округе храма. У Владимира Соломоновича есть очень интересный очерк на эту тему и очень подробно разработана морфология, вернее, единственно возможно сказать, морфологика культура Нового времени. И все это сделано для того, чтобы понять морфологику культуру XX – XXI века, как писал Библер. В каком смысле? Не в том, что куда ни глянь, тут мы ее и находим. Наоборот, куда не глянь, ничего похожего не находим. Для того, чтобы найти странную морфологику культуры XXI века, нужна, во-первых, философская проницательность, о которой я говорил, позволяющая заметить уже сейчас черты возможного будущего, а во-вторых, все, что разработал Библер в области морфологики разных культур, это все не исследования культурологические, упаси Боже, на это он не претендовал, а это есть аналитика устройства современного мышления, возможного преобразования научно-технического разума в разум гуманитарный, как понимал его В. Библер. Гуманитарный разум мыслит не в “естественном свете“, а в спектре логических культур возможных разумений, возможных “идей блага”, идей личности. Поэтому возникает проблема, связанная с тем, что традиционно называется гуманизмом. Проблема сейчас не в том, что победит — гуманизм или, скажем, фундаменталистские антигуманизмы, а в том, что сами идеи гуманности, то есть человечности человека, разные. Это полбеды, что они разные в разных культурах и в разных регионах земли, беда же, а лучше сказать наоборот, какое-то счастливое открытие состоит в том, что эти разные идеи поселяются у каждого из нас в голове, в душе, в совести.
       Библеровская идея в том, что человек нынешний становится культурным в смысле уже не Нового времени, а в смысле этой назревающей, возможной, только возможной, может быть даже уже невозможной культуры. Культура - это человек, который умеет мыслить в смысловом спектре регулятивных идей человечности, разумности, истинности и так далее, когда это диалог о том, что значит быть че­ловеком, а не идеология, которая уверяет, что знает, что значит быть человеком. Диалог о том что значит быть человеком становится моей личной проблемой: я не знаю, что значит быть человеком. Легко было, когда все другие можно было счи­тать лишь некими недо-разумениями, а мне все было известно, так сказать, в подлиннике, потому что я принадлежу к такой великой культуре, скажем, как хри­стианская культура, кто может на нее руку поднять? Но если я ее исповедую, про­поведую как единственный, точный ответ на вопрос, что значит быть человеком («Се человек!» «Я есмь истина, путь и жизнь!»), то я выпадаю из культуры, кото­рая назревает на горизонте. Я отбрасываюсь назад.
       Ничто не требует принять во внимание, что имеются другие, не менее глубинные экзистенциально ответственные “идеи блага” и понимания, что значит быть человеком. Ничто этого не требует от меня – не хочешь, не признавай. Это дело твоей совести. Но совесть как со-весть, со-ведение расширилась теперь на весь мир и требует этого чуткого внимания к радикально, изначально другому. Внимаение это возможно, если я открываю присутствие этого другого, этих других в себе, в своем внутреннем человеке, если я не признаю бытие других из какой-нибудь политкорректности, а обнаруживаю это разнородную, разноязыкую толпу в средоточии себя. Тогда я оказываюсь в ситуации озадаченности доселе неслыханной. Тут я словно перестаю знать, как быть в качестве человека, разучиваюсь быть человеком или… вцепляюсь зубами и когтями в мою “веру”, становлюсь крайним фундаменталистом. Может это сильно сказано, но тем не менее в каком-то смысле так и есть: либо умо-, духо-, душераздирающая озадаченность, либо замыкающийся в себе фундаментализм.
       Озадаченность бытием оказывается важнейшей ситуацией, важнейшей и в экзистенциальном, и в логическом, и в научном, и в эстетическом плане. Вот почему это момент культурообразующий. И, как видим, — культуроразрушающий. Но озадаченность первыми началами бытия, или, как говорил Михаил Михайлович Бахтин, первыми и последними вопросами бытия, — такая озадаченность есть первоисточник философии и скрытый пафос культуры. Пафос культуры, культурность это способность озадачиться собой, своим миром, своими “ценностями”, озадачиться тем, в чем требуется человеку быть предельно ориентированным и уверенным, озадачиться, а не утвердится в неких нормах, как часто понимают культуру. Культура, господа, — поэзия, философия, трактаты, здания и теоремы — опасна. Если, конечно, ею живешь, а не просто хранишь как склад, музей “культурных ценностей”, почитаемых тем усерднее, чем менее понимаемых.
       Я хотел связать эту тему еще с одним моментом. Это мое личное пристрастие. Ситуация всемирно-исторического общения, в которую нас, людей вовлекает современность, обращенности друг к другу поскольку мы озадачены одной и той же задачей: как быть человеком, что такое мир, в котором мы существуем, — эта ситуация показывает нам две вещи. Во-первых, новая возможность бытия в культуре, вовлеченность в диалог о первоначалах, первоосновах во всех сферах того, что, собственно, и называется культурой — в искусстве, в теоретической мысли, в живой этической мысли — говорит нам о том, что человек этой новый возможной культуры сосредоточивается в свою собственную философскую возможность, время призывает человека к философствованию . Это становится не одной из специальностей, — кто-то занимается тем-то и тем-то, а кто-то занимается философией. Каждый в своей сфере вовлекается в ее философское измерение. Писатели пишут так, что содержанием их произведений становится само писание, то самое , что происходит в писании-чтении. Живописец пишет не что видит, а что происходит в видении, зрении. Как все это происходит. Начало, начинание, исток, — вот о чем речь, вот в чем дело. Так вот эта-то новая назревающая требовательность вещей к человеку ответить не что они есть, а как они происходят, какая-то первичная озадаченность первичным, тем, к примеру, а что вообще происходит, — и есть требование, нужда в философствовании. Всеобщая для всех значимая. Чем бы человек ни занимался, если он хочет отвечать вызову современности, то он вынужден озадачиться радикально, то есть философствовать, научиться философствовать, строить философскую систему, научиться относиться к своим собственным вещам философски, то есть научиться выявлять, критиковать, усомневать самые первоначала, суметь выдержать напряжение озадаченности, при том озадаченности радикальной.
v Так вот, я о личном пристрасти. Тот характер общечеловеческого бытия, который мерещится на горизонте современной философией, описывается очень хорошим немецким словом философа Мартина Хайдеггера. По-русски это слово — Geworfenheit — переводится «заброшенность». Мы попали в историю, это очень хорошее выражение. Мы все с вами существа, неизвестно откуда взявшиеся, неизвестно куда идущие, мы попали в историю. Мы в историю заброшены и брошены там на самих себя. У нас нет — это чрезвычайно важно понять — у нас нет таких принципов, таких ценностей, таких критериев, которые бы нам гарантировали наконец-то точное, правильное, благополучное, благочестивое и т.д. человеческое бытие. Мы заброшены, это значит, каждый вынашивает себя в качестве человека, вынашивает в себе человека — вместе с человеческим миром — сам, на собственный страх и риск, каждый отдельно и обращаясь к другим как соработникам в этом диковинном, непостижимом, «прекрасном и яростном» историческом бытии. Так мы обращены друг к другу. Вот я получился так, вот посылаю тебе своё бытиё в стихах, трактатах, деяниях…, кто там найдет бутылку. Ты, нашедший, тоже барахтаешься в тех же самых волнах истории, барахтаешься, и слава Богу, если ты не будешь делать из себя вид, что ты скала, а не мелкое телесное существо, болтающееся в этой буре и волнах, в которых можешь мгновенно пропасть просто-напросто, а можешь и сбыться. Сбыться не значит спастись, это только попытка спастись, опыт спасения, о котором я — тебе — могу сообщить. Спасите наши души. Я обращаюсь не к Богу, а к другому человеку.
       Вопрос : Вы в одном месте сказали, что философия возникла много лет назад и что кто-то этим недоволен. Кто недоволен?
       Кто был недоволен Сократом? Люди, как мы с вами, хорошо вписанные в нормы и устои общей жизни, в государстве, где каждый свободнорожденный имел полноправный голос. Они были знающими как делать, что делать, к чему стремиться, что такое человек, что такое знание, что хорошо, что плохо. Вообще владеющие ключами к жизни. Сократ же, как известно, показывал, что все это знание держится на условной общепринятости, а ткни его острым вопросом, и оно расползается, люди приходят в остолбенение…

      Вопрос: Это хорошо? Это звучит так, что к этому все время надо стремиться.

      — Нет, нет, нет. Я эти благие стремления не понимаю. Если бы я говорил после реплики Улдиса Тиронса, то я бы описал культуру как страшную для нашей обычной добропорядочной жизни вещь. Вот, к примеру, как поэт рассказывает о том, что такое поэт: «…И хаос тогда выползает на свет, как во времена ископаемых», «Глаза ему тонны туманов слезят, он застлан, он кажется мамонтом…» Культура не является нашим общим достоянием не потому что у нас не хватает времени почитать достаточно, подумать, а потому, что она опасна, и мы это втайне чувствуем. Кто-нибудь, глядя на картины Ван Гога, берет в расчет, что они написаны не кистью, а кровью и жизнью?! Чем больше мы входим в культуру, тем больше мы озадачиваемся, я по-моему, об этом говорил. Жить озадаченным очень плохо и грустно. Культура – это мука для того, кто туда втягивается, а не почитывает и посматривает. Вот я приведу прекрасный пример. Алексей Федорович Лосев, всем вам известный философ наш, он описал немножечко юмористически переход в Новое время. То мы жили под небесной твердью, заботился о нас Бог-Отец, мать, которая нам рассказывала, как нам жить. Каждый мог поступить плохо, но его всегда могли поправить, могли простить и в конечном счете все уже искуплено. И вдруг меня выпихнули коленкой под зад в какой-то мир, в котором нет ни неба, ни Бога – черное пространство, огромное ледяное пустое…. Выкинули, заставили жить, а почему, а за что? Говорят, что Земля вращается как-то. Я думаю-думаю об этом, даже женился на астрономке, все равно не понимаю. Почему? Это юмористическое описание, но здесь очень существенная доля истины. Чем глубже мы уходим в культуру, тем больше в нас поселяется разных разрывающих душу существ. Лучше так сказать, не плохо стало, а сложно, трудно. У Леонида Баткина есть замечательная статья «Неуютность культуры». Для нас культура, часто что-то неопределенно прекрасное, это культурный человек, и картинки у него хорошие висят. Такое понятие культуры — модификация нашей глубинной провинициальности. Культура в смысле собирания вокруг себя чего-то милого, славного, красивого, коллекционного… По Бахтину культура есть там, где есть две культуры. Сознание есть там, где два сознания: раскол, едав ли не шизофрения…

      Вопрос: Что такое человек? Мы знаем, что Платон сказал, что такое человек. Есть определение человека?

      — Человек – это озадаченность человека тем, что такое человек. Пока я сижу на стержне своего рассуждения, я не могу с него соскочить. Вот это есть у меня определение человека. Это существо, озадаченное собой. Все мы, конечно, люди, не важно озадаченные или неозадаченные. К примеру, есть бриллиант. Он может быть использован как пресс-папье, и никто не думает, что это бриллианты, что там есть караты, что он стоит миллиарды. Пресс-папье и пресс-папье. Но то, что он бриллиант, что он стоит, в нем содержится. Только его надо привести в другие условия, к другим людям, на аукцион. И он раскроет свои возможности. О, оказывается, у него такие возможности содержаться! Точно также любое произведение искусства и всего чего угодно. Оно может просто висеть на стенке, но это не уничтожает возможности события, там содержащегося. Так вот, человек, это существо, которое обладает некоторыми странными возможностями, только возможностями, используемыми им далеко не всегда. Как только человек говорит, вот все, вот все, я уже состоялся, мне пора на печку и умирать, как только это человек сказал, так он себя из исторического сообщества людей начал исключать. Я себя положил на печку. Или — вера. Вера это значит, я полностью все руководство собой доверил чему-то или кому-то. Но неустранимо это мое изначальное деяние – это я передал, я взял и передал. А дальше меня нету как будто. Ну точно так же, как я сам себя положил на печку. Или я приехал к вам и теперь хочу – не хочу, я должен — отвечать на ваши вопросы. Но неустранимо, что это я сделал, взял и приехал и поставил себя вот тут перед вами.

      Вопрос: В конце XX -го века поняли, что никакого прогресса не было.

      —Вы описали ситуацию, к которой прибавить нечего. Возникает некий идеал, вот чего надо достигнуть, вот чего мы могли бы достигнуть. В этом плане, в этом смысле возникает оптимизм, пессимизм, то есть если мы достигнем, это хорошо, если не достигнем, плохо. И здесь тоже есть такое измерение. А именно: в той мере, в какой мы будем входить в культуру как во всемирно-историческое общение, в той мере человек будет становиться человеком. А может и нет. Философия не может вам дать ни пессимистического, ни оптимистического решения. Она всегда говорит так: если мы можем туда двигаться, то… Она не говорит, будем мы туда двигаться или не будем двигаться. Мы существа совершенно свободные, как живем, так и живем. Можем все разрушить к чертовой матери. С точки зрения диалога культур, прогресс человеческой в углублении его озадаченностью самим собой, чем больше человек будет озадачиваться своим, то есть миром, Богом и так далее, тем больше он будет человеком.

      Вопрос: Концепция диалога культур полагается как нечто проектируемое?

      — Это нужно понять не как проект создания чего-нибудь, а как проект направления, обращения нашего внимания. Включение в свой ум всеобщих определений того, что значит быть человеком, античной, средневековой, временной и еще других, о которых мы не знаем.

      Вопрос: Не получается ли сейчас, что озадаченные будут ликвидироваться?

      — Скорее всего так и будет.